На главную страницу

СССР: период малодушия. Часть I.

МАЗОХИЗМ — ГОСУДАРСТВЕННАЯ ПОЛИТИКА СССР ВРЕМЕН ПЕРЕСТРОЙКИ

НОВАЯ БУРЖУАЗИЯ И ЕЕ ТРЮКИ

ПОД СЕНЬЮ РАЗВЕСИСТЫХ КЛЮКВ "ЦИВИЛИЗОВАННЫХ СТРАН"

БРАТ БОГАТЫЙ НАШ, КАЛЬВИН...

БОРЬБА ЗА ВЛАСТЬ В ПАДАЮЩЕМ ЛИФТЕ

ДУША ИВАНА ИВАНОВА ПРИ ПЕРЕХОДЕ ОТ СОЦИАЛИЗМА...

СТУКАЧЕСТВО КАК ИДЕОЛОГИЯ

ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ С МОЕЙ СТРАНОЙ?

МАЗОХИЗМ — ГОСУДАРСТВЕННАЯ ПОЛИТИКА СССР ВРЕМЕН ПЕРЕСТРОЙКИ

Быть русским в 1990 г. — очень невротическое занятие. Однако же я был спокоен на протяжении первых десяти лет моей жизни за границей (я отказываюсь называть ее "изгнанием", потому что она таковой не является). Экспериментируя с сексом и наркотиками, "исследуя" помимо моей воли дно американского общества, я чувствовал себя несчастным, но спокойным. Позднее, живя во Франции, уже на следующей социальной ступени, как "борющийся за признание писатель", я тоже оставался спокойным. Даже еще в первые годы мои за границей я понимал, что моим внутренним спокойствием я обязан тому факту, что страна, где я родился, предохраняет меня ментально своей имперской могучей тенью. Мои личные достижения были не видны миру до самого 1980 г. (год публикации моего первого романа по-французски), однако я жил, полагаясь в моем самоуважении на достижения Советского Союза. С 1974 по 1985 г. мой тыл был прикрыт, "0'кей, — думал я, — может быть, мне суждено умереть от наркотиков или алкоголя, может быть, никогда мои рукописи не будут опубликованы, но там, на Востоке моего сознания, всегда будет жить жесткий и суровый, мой народ, ненавидимый и уважаемый во всем мире. Мой народ безумных Героев. В то время как Запад нежится в растительной слабости, ревнуя Историю к моей упрямой, сумасшедшей нации, продолжающей против всех и вся провозглашать идеалистические ценности эгалитарного общества".

Часто в эти десять лет, я помню, я напевал старую песню донских казаков:

Пей и надейся,
Что Русь безопасна,
Русского Войска сила крепка!

Я чувствовал, что мир — спокойное место с моей страной в нем. Я верил, что в случае опасности старые крепкие полковники Советской Армии наденут свои сапоги и шапки, влезут в танки и исправят, если несправедливость совершена. Каменнолицые офицеры КГБ, сверхмужики, смогут противостоять амбициям вульгарных янки на полное владение нашей планетой. Если я имел множество возражений по поводу советской внутренней политики (я всегда считал, что режим чрезмерно и ненужно жесток со своими собственными гражданами), у меня никогда не возникало возражений против советской внешней политики.

На протяжении моей жизни в Соединенных Штатах и позднее во Франции я имел возможность видеть грязное белье демократий. Сравнивая западное грязное белье с советскими тюками с бельем, я пришел к выводу, что разница в грязности невелика. Грубые и напористые Соединенные Штаты, всегда уверенные в своей правоте, ведущие себя как Верховный Судья всего остального человечества, виделись мне более агрессивными, чем Советский Союз. Я открыл, что милая, обаятельная Франция убила немало людей на Мадагаскаре, во Вьетнаме, Алжире и... даже на парижских улицах. (От 200 до 400 алжирцев-демонстрантов было убито французской полицией и правыми эскадронами в октябре 1961 г. Большинство тел были сброшены в Сену.)

В 1985 г. Горбачев пришел к власти. Я продолжал петь мою казачью песню и даже пел ее с большим энтузиазмом, потому что молодой лидер, я думал, модернизирует мою родную страну. И знает Бог, Советский Союз чрезвычайно нуждается в модернизации. Я надеялся, что Горбачев реформирует Союз Советских, что он поднимет дух населения. Я надеялся, что новый лидер уничтожит цензурные ограничения, даст больше свободы советской печати. (Может быть, даже мои книги будут опубликованы в СССР, думал я.) Я надеялся, что новый лидер лучше организует экономику, так что уровень жизни советских людей поднимется.

К сожалению, несмотря на то что он достиг почти всего, на что я надеялся, Горбачев и его команда разрушили главное: коллективную ментальность советских людей, код их поведения. И Горбачев оказался неспособен заменить уничтоженный код новым. Моя казачья песня стала звучать горько где-то около 1987 г. Помню, что в октябре 1987 г. французская газета "Либерасьон" попросила меня написать рецензию на фильм грузинского режиссера Тенгиза Абуладзе "Покаяние". Символический грузинский тиран Варлам, напоминающий одновременно и Сталина, и Берию, терроризировал родной город на протяжении долгих лет. После смерти тирана его труп появляется в саду его сына Абеля, его внук кончает с собой... короче, мертвый, как и живой, Варлам — источник несчастья для его народа.

Уже в "Покаянии" я почувствовал чрезмерность, привкус разрушительного ревизионизма и мазохизма. Мне, пережившему хрущевские разоблачения Сталина в 1956—1960 гг., эта вторая горбачевская атака на тридцатилетнего возраста труп показалась ненужной и даже опасной для стабильности Советского государства. Потому я написал в моей статье, что советские должны оставить Сталина в покое. Похоронить его на национальном кладбище, среди трупов Ивана Грозного, Петра Великого, Екатерины II, Ленина... Я написал, что, хотя Сталин был (неоспоримо) кровавым тираном, он принадлежал к эпохе Гитлера, Муссолини, Пилсудского, Франко, адмирала Хорти, Антонеску, Пэтэна. Черчилля, де Голля и безжалостного Трумэна. Что нежные лидеры этой эпохи не пережили своего времени и враг захватил страны, которыми они управляли. Лидеры были безжалостными, потому что время было такое, все вели себя так. (И начал не Гитлер, но первая мировая бойня.) Войска союзников варварски бомбардировали гражданское население Германии. Соединенные Штаты заключили всех своих граждан японского происхождения в концентрационные лагеря и использовали атомные бомбы без колебаний. Самые новые исследования, в частности книга канадца Jacques Bacque "Другие потери", утверждают и доказывают, что американцы и французы намеренно убили и уморили (в том числе и голодом) около миллиона немецких военнопленных в своих послевоенных лагерях. На таком фоне Сталин не выглядит как исключительно кровавый лидер.

Я заметил в моей статье, что несправедливо судить Сталина с точки зрения нашей, во всем отличной от его эпохи, что он должен быть судим в контексте его собственной эпохи. И мы должны даже уважать его иногда. Как тогда, когда он отказался от предложения немецкого командования обменять его плененного сына Якова на фельдмаршала Паулюса. "Я не обмениваю солдат на фельдмаршалов!" — бросил Сталин немцам. Для меня эта фраза достойна римских цезарей, и в ней слышится эхо бронзы. В наше время у лидеров кишка тонка для таких фраз.

Между прочим, каким бы парадоксальным и кощунственным мое утверждение ни показалось, очень может быть, что этому кровавому Сталину мы, вся наша белая цивилизация, обязаны нашей сегодняшней свободой. Современные историки обоснованно обвиняют Сталина в том, что он был бесталанным Верховным Главнокомандующим, что в припадке паранойи он убил перед войной лучших командармов Красной Армии, Блюхера и Тухачевского среди других. Все это неоспоримая правда. Но правда и то, что без сталинской одержимой тиранической власти над страной и каждым гражданином ее Советский Союз не смог бы сопротивляться германскому нашествию, предводительствуемому тираном Гитлером. Ленинградское население, я уверен, не вынесло бы бесчеловечной немецкой блокады, сдало бы город, если бы не существовало над ним постоянной тиранической воли свыше. Легко себе представить судьбу Европы и мира, если бы русские капитулировали в 1941—1942 гг. Представь себе, читатель, английские и американские войска, противостоящие всей мощи германской военной машины! (Вспомним, что проштрафившихся солдат и офицеров вермахта ссылали на Восточный фронт, а не наоборот.)

Моя статья была напечатана в "Либерасьон" с редакторской пометкой: "Лимонов имеет на "Покаяние" и на сталинское время неожиданную точку зрения". Пометка заставляла думать о том, что "Либерасьон" стыдится лимоновской точки зрения. (Ну да, я имею неожиданную точку зрения. Но это моя точка зрения. К сожалению, большинство русских и нерусских интеллектуалов имеют ожидаемые, модные, диктуемые временем мнения.)

"Покаяние" было первым в потоке фильмов, романов, воспоминаний, газетных статей, интервью на заданную тему. Сигнал был дан. Огромная толпа историков, журналистов в поисках карьеры, стареющих поэтов, советских писателей, отравленных примером Солженицына, его славой и деньгами, всевозможных авантюристов и арривистов стали рыть Советскую Историю в поисках сенсационных разоблачений! Большие, как можно более ужасные разоблачения были необходимы. (Первая волна "покаяния", хрущевская, была вытеснена за границу при Брежневе. За границей диссиденты успешно отравили интернациональное общественное мнение своим крайним антикоммунизмом.)

Они еще не остановили работу. Они роют. Они роют так глубоко, что в настоящее время разрушают уже сам фундамент Советского (и Российского) государства. Воспитанная на устаревших политических и экономических теориях, знающая Запад только по книгам (и по книгам, благосклонным к Западу), открыткам и туристическим путешествиям, нигилистическая по сути своей советская интеллигенция слаборазвита, разрушительна, идеалистична и просто глупа по причине своей неинформированности. Интеллигенция обвиняет Советское государство и советскую систему в "грехах" и "преступлениях", присущих вообще всем государствам и всем системам. Невежественные, они путают все ценности, демократию с нигилизмом.

Истерия "покаяния" в полном разгаре. "Советские" ведут себя так, как будто они получают удовольствие от разоблачения своей собственной Истории, своей же народной жизни. Определенная склонность к "покаянию", очевидно, имеет корни в русском национальном характере. Они не хотят остановиться. Историк-ревизионист Афанасьев все еще хочет пролить "весь свет на все преступления Советской Истории"! Но История и есть Преступления, летопись преступлений, господин Афанасьев, разве вы не знаете этого? История любого государства есть история преступлений. С людьми, подобными господину Афанасьеву, в советском парламенте я боюсь за судьбу моего народа.

Во всей мировой Истории невозможно найти прецедент невероятному мазохизму современных "советских". Даже в фантастическом сне я не могу себе представить французского лидера, выступающего вдруг с покаянием, например, по поводу кровавого массового убийства мальгашей, совершенного французскими войсками на Мадагаскаре в 1947—1948 гг. (От 70 000 до 90 000 жертв!) Но "советские" не знают о преступлениях других. Они невежественны, даже историки. Они убеждены, что Советская История самая преступная. Они каются по поводу Хатыни, не зная о Мадагаскаре. Страна же, в которой я живу, Франция, любит и обожает себя, смакует свое собственное имя тысячи раз на день в прессе, на радио и телевидении. Франция сумела успешно забыть, что четыре года она была фактической союзницей Гитлера и только восемь месяцев союзницей США, Англии и СССР. За десять лет жизни во Франции мне удалось один раз услышать на телевидении о том, что французы убили в Алжире миллион алжирцев. (Сказал это французский скандальный адвокат Жак Вержэс.) Никогда, ни при каких обстоятельствах французское государство (или какое бы то ни было другое западное государство) не призналось в совершенных ошибках, не говоря уже о преступлениях. А уж покаяние есть совсем незнакомое западной государственности чувство.

"Советские" зашли слишком далеко в своем осуждении Истории. Интеллигенция внушила советским людям цинизм и недоверие вообще к властям, ко всем, включая Горбачева и его команду. "Если все 72 года советской истории мы были ведомы преступниками, где гарантии, что наши новые лидеры непогрешимы?" — спрашивают себя советские люди. То, что происходит в Советском Союзе, все больше становится похожим не на политические изменения, но на драму в стиле Достоевского, истеричную и самоубийственную. Неудивительно, что 30 апреля 1990 г., если верить упрямому московскому слуху, безумец, личность которого не установлена, пытался поджечь мавзолей Ленина с помощью "молотовского коктейля". Правдивый или нет, слух этот есть великолепное символическое выражение того состояния психического расстройства, в котором находится советское население.

Характерным для этого психического расстройства является также подсознательный поиск врага-виновного, желание реванша населения, которое чувствует (так ему сказала интеллигенция), что "народ страдал" все эти 72 года. В списке врагов традиционный объект реванша — ЕВРЕЙ — конкурирует за первое место с КГБ! КГБ для многих "советских" сделалось врагом народа номер один. Несмотря на то что КГБ во времена Сталина не существовало, а его предшественник ("отеческая организация") — НКВД был практически вырезан в 1936—1953 гг., то есть "страдал" со всем народом и даже более его. Совсем новый объект ненависти — Советская Армия. Нападения на военный персонал, на офицеров и солдат сделались важнейшей частью советской криминальной хроники. Армия, по сути своей инструмент наведения закона и порядка, не имеет места в беспорядочном мире советской интеллигенции и, как следствие, в сделавшемся беспорядочным сознании советского населения. Для умершего Сахарова и живого Афанасьева вся планета есть братское содружество, где враждебность между нациями и национальные интересы принадлежат прошлому и не имеют никакой ценности сегодня. Обнимемся, братья. И обнимаются. Сегодня коридоры (руководимого ЦРУ) Радио Либерти—Свободная Европа — в Мюнхене наполнены советскими гостями: писателями, журналистами и критиками. Мне трудно представить себе, однако, скажем, Нормана Мейлера дающим интервью финансируемой КГБ радиостанции. Западные писатели, американские в первую очередь, считают этически зазорным давать интервью радиостанции ЦРУ. Советские газеты недавно опубликовали интервью с несколькими известными фигурами пропагандистской машины ЦРУ, с героями "холодной войны". Среди них: Зинаида Шаховская, бывший главный редактор парижской газеты на русском языке "Русская мысль" (финансируемой в действительности Америкой), и Никита Струве, директор парижского издательства "ИМКА-Пресс" (также уходящего корнями в ЦРУ). Братание с подобными фигурами не настолько анормально, как кажется. Советские интеллектуалы сегодня более разрушительны для своей собственной страны, нежели ветераны ЦРУ... И я не назвал бы это странное братание послевоенной дружбой старых противников. Не могу. Свежие новости, касающиеся участия ЦРУ вместе с пакистанским Секретным Сервисом в приготовлении мусульманских волнений в советских азиатских республиках, есть только еще одно подтверждение очевидного. А именно что война не кончилась. И никогда не кончится. Запад (и в первую очередь Соединенные Штаты, его лидер) будет всегда враждебен к СССР, даже к сегодняшнему, поднявшему руки, положившему оружие, милому и заискивающе улыбающемуся. Не по причине того, что Запад зловеще зол, а по причинам холодно-рассудочным, превыше эмоций, по причинам геополитическим. Вне зависимости от того, что говорят лидеры западных стран. Запад рассматривает Советский Союз как врага, и Запад заинтересован в ослаблении его мощи, в распадении его территории на беспомощные государства. На одну декларацию президента Буша о том, что США не станет поощрять сепаратистские тенденции в советских республиках, возможно насчитать сотню поощрений и самого Буша, и меньшего калибра американских лидеров Латвии, Литве, Эстонии, Армении, кому хотите... И акции ЦРУ. И не только ЦРУ. Согласно утверждению начальника 6-го управления ГУВД полковника милиции Карташова, автоматы узи, появившиеся в преступном мире Москвы, попали в СССР вместе с братской помощью жертвам армянского землетрясения из Франции.

Однако Запад, решительный сторонник независимости советских республик, есть абсолютный враг движений за независимость на своей собственной территории. Англия держится за Северную Ирландию кровавыми руками и не хочет отпустить ее. Потому что за Северной Ирландией последует Шотландия. Даже Гибралтар, неотъемлемая часть Испании, остается английским. Испания упорно отказывается предоставить независимость своей баскской провинции, игнорируя баскский терроризм, унесший уже тысячи жертв. Франция репрессирует с недавнего времени вместе с Испанией независимость басков. Франция имеет колонии повсюду в мире, самая большая — Французская Гвиана — размером с Венгрию. Несмотря на отчаянное сепаратистское движение в Новой Каледонии (со множеством жертв) и совсем близко — на острове Корсика (Корсика сделалась французской в то же самое время, что и Литва русской, в конце XVIII в.), Франция никогда не отдаст свои средиземноморские, карибские и тихоокеанские "республики". Я хотел бы видеть лица американских конгрессменов, если советский парламент вдруг проголосует за поощрение сепаратистского движения в штате Нью-Мексико (территория равна территории Польши), отнятого у Мексики в середине 19 в., или же поощрит публичным голосованием независимость Гавайских островов, аннексированных США в 1898 г. Однако американский конгресс не постеснялся проголосовать в поддержку независимости Литвы.

Односторонний альтруизм (его сделал модным среди "советских" Сахаров) опасен. Альтруизм будет прекрасен, и желателен, и необходим в мире, где ВСЕ нации, ВСЕ государства совершат свои перестройки. Однако то, что происходит сейчас в мире, скорее свидетельствует об обратном процессе. Наглые западные лидеры "угнали" результаты советской перестройки. Запад в снисходительной позе вещает, что "демократизация" Восточной Европы есть победа капитализма над коммунизмом. Продолжая поступать соответственно ментальности эпохи "холодной войны", западные страны настаивают на включении Объединенной Германии в НАТО. Современное британское политическое мышление продемонстрировало себя в Фолклендской войне, американское в Гренаде и Панаме, оба они вновь демонстрируют себя сегодня в иракском кризисе... И только "советские", как послушные студенты, обещали и эвакуировали свои войска из Афганистана.

Возможно лишь одно правдоподобное объяснение феномена "перестройки", а именно — психологическое объяснение. Когда в 1985 г. Горбачев пришел к власти в СССР, да, был политический кризис, но не было кризиса экономического. Экономические результаты 1985 г. были не ниже, чем в любой из 70-х годов. Если Советский Союз никогда не бежал среди первых в мировом забеге за экономическим процветанием, тем не менее пятьдесят—семьдесят стран бежали далеко за его спиной. Это не железная необходимость экономического кризиса подвинула Горбачева к перестройке, но огромнейшее психологическое давление Запада, его общественного мнения и пропагандистской машины против советской политической системы. Перестройка, по сути дела, есть результат всех психологических "холодных войн", результат семидесятилетней враждебности Запада к СССР. Плюс сильнейшее давление своего собственного среднего класса — советской буржуазии знания (традиционно прозападно настроенной), желающей власти. К началу 80-х годов советское общество выработало сильнейший комплекс неполноценности по отношению к западному миру. Ментально советское общество изнемогло, перестало верить в себя, испустило дух уже тогда. Я хочу подчеркнуть, ментально, но не физически.

Прибыв с мессианической задачей делать добро, Горбачев совершил немало добра. Однако после 1987 г. Горбачев и горбачевцы совершили и совершают множество деяний, которые могут быть квалифицированы как бесспорно негативные для Советского государства и его народа. А уже сделанное "добро" с течением времени омрачилось таким количеством "злых" негативных побочных эффектов, что уже мало походит на "добро". Я вспоминаю, что гостья из Ленинграда, защитница прав человека, когда я умерил ее радость по поводу (платного) ее интервью с парижским отделом Радио Либерти уже известными читателю аргументами, пожала плечами и сказала: "Но наш Президент Горбачев сам крупнейший антисоветчик!" Я боюсь, что да. Ясно, что он бессознательный антисоветчик, но de facto его действия и еще более его бездейственность катастрофичны. Я посетил СССР в декабре 1989 г. — страна выглядит зловеще. Преступления, национальные бунты, межнациональные погромы, забастовки и волнения всех сортов сотрясают страну. И разумеется, экономика функционирует хуже, чем когда-либо до перестройки, и ничто не указывает на то, что она будет функционировать лучше. Когда я покинул СССР в 1974 г., страна находилась в лучшем состоянии. А советские люди выглядели счастливее и спокойнее.

Шестнадцатилетний опыт жизни на Западе (и жизни активной, вне русского гетто зарубежья-лукоморья) научил меня, что демократия — это роскошь богатых стран. Как "Роллс-ройс". Многие на него облизываются, но не многие могут его себе позволить. Бедные страны, не могущие утихомирить своих граждан изобилием мяса и тряпок, вынуждены повсюду обращаться к старому доброму насилию. Советский Союз готов к захвату власти военными, и подобный захват будет, без сомнения, приветствоваться большей частью населения, уставшей от беззакония и беспокойства. Если Горбачев и его команда сами не переродятся в сильный режим, это неминуемо случится.

Да, быть русским в 1990 г. — очень невротическое занятие. Даже русским с французским паспортом.

Собеседник. 1990. № 43

НАВЕРХ

НОВАЯ БУРЖУАЗИЯ И ЕЕ ТРЮКИ

Интервью с самим собой № 1

Что происходит в СССР? Твое мнение?

Советская, а вслед за ней западная медия не понимают и донельзя упрощают происходящее, сводя его к конфликту реформистов-перестройщиков с консерваторами и к национальным конфликтам "взрывающейся Империи". На деле в Советском Союзе происходит самая что ни на есть крутая и подлинная "холодная" буржуазная революция, восстание класса Новой Буржуазии, загримированное кое-как под расплывчатую перестройку-демократизацию. Помимо этого, имеют место порожденные "холодной" революцией множество побочных конфликтов, битв, противоборств.

Объясни, что такое Новая Буржуазия (НБ)?

Ответ на этот вопрос содержит дословное повторение тезисов, высказанных полнее в статье "Чаадаевщина".

В самом начале интервью ты сказал, что, помимо "холодной" революции, в СССР имеет место множество других конфликтов. Какие это конфликты?

Важный конфликт — борьба проснувшегося к жизни советского рабочего движения против класса большевистских бояр и дворян. Это очень эмоциональный конфликт. Правившая около семидесяти лет от имени пролетариата коммунистическая аристократия вызывает у рабочего класса мстительную ненависть. Куда большую, чем у Новой Буржуазии. Пока еще рабочий класс — объективный союзник НБ в ее антикоммунистической революции. Однако очень скоро они станут открытыми врагами. Присмотритесь внимательно к лозунгам шахтерских демонстраций, и вы поймете, что уже сейчас у шахтеров два врага. Большинство лозунгов — антикоммунистические типа "Долой КПСС!" в различных вариантах, однако можно заметить и лозунги эгалитаризма: "Если мясо, то для всех!" и "Горбачев, убери свои кооперативы!" Сегодня они еще кое-как ладят, но, когда общий враг будет уничтожен, рабочий класс и Новая Буржуазия набросятся друг на друга...

Значительным мне кажется также конфликт внутри самой партийной аристократии. Ее спешно покидают остававшиеся в ней живые и энергичные силы. Ее покидают даже принцы аристократии, например Ельцин. У нас во Франции красиво называют такую смену политического лагеря: "вывернуть пиджак".

Остановись подробнее на выворачивании пиджаков.

Как мы и вы отлично знаем из истории Французской революции, когда красный колпак надел не только репрессированный при старом режиме маркиз де Сад, но и вполне благополучные граф Мирабо и даже Филипп Орлеанский, измена своему классу — поступок вполне банальный. Вспомним, что уже в числе первых диссидентов были не только представители Новой Буржуазии (Сахаров, Шафаревич, Синявский, Солженицын и др.), но и сын репрессированного командарма Якира, бывший генерал Григоренко и даже такие диковинные птицы, как внук преуспевшего апостола Сталина Литвинова и сама мадам дочь Сталина! Почему кто-либо предает свой класс, не есть тема нашего интервью, но задача для психологов. Хочу отметить, что это "предательство" легко дается сегодня детям и внукам коммунистических бояр и дворян, уничтоженных при Сталине и так или иначе пострадавших при его режиме. Сколько их, желающих отомстить за дедов и отцов, движимых желанием отомстить хотя бы и ценой полного разрушения класса, к которому сами принадлежат по рождению? Самые осторожные цифры выразятся, по всей вероятности, в миллионах. Большая разрушительная сила. Они активно участвовали уже в бунте 60-х годов, взывая к мести. К миллионам потомков "репрессированных" следует добавить еще одну многочисленную категорию "предателей": умных прагматиков и (или) бесцеремонных карьеристов из среды старого класса, вдруг убедившихся, что у НБ есть все шансы победить в "холодной" революции, и решившихся примкнуть к ней. К этой категории спешно переделывающихся на наших глазах в демократов или националистов бывших принцев и маркизов КПСС могут быть отнесены всем известные Ельцин, Собчак, Попов и плохо видимые нам множества. Стоит ли ставить предательство в кавычки или нет, впрочем, не совсем ясно. Ибо, не давая буржуазии власти, коммунистическая "аристократия" заставляла нужную ей часть буржуазии принадлежать к партии. Таким образом, не принадлежа к коммунистической "аристократии", инженер, директор завода, писатель числились в КПСС. (Редкая и странная историческая аномалия, заметим, когда, принадлежа де - фа кто к классу буржуазии или к рабочему классу, миллионы душ были приписаны к организации, родственной партократии. Не следует путать, однако, коммунистическую "аристократию" и КПСС. Последняя лишь список "благонадежных" лиц среди населения СССР.)

Ренегаты компартократии, ее предатели в кавычках или без — самые надежные союзники НБ в ее революции. Альянс А. САХАРОВ — Е. БОННЭР как нельзя ярко символизировал это союзничество. Союз между Новой Буржуазией (физик Сахаров) с разрушительными силами внутри самой парток-ратии (Боннэр, член партии до 1969 г., дочь репрессированного Сталиным секретаря Компартии Армении). Взаимно вдохновляя и подстрекая друг друга, эти две силы общества сегодня еще работают в паре. Однако параллельно с катастрофическим падением престижа КПСС (которого они добиваются!) политическая жизнь ренегатов КПСС может стать очень сложной в ближайшем же будущем. И, может быть, не только политическая. .Вспомним, что, несмотря на красный колпак, Филипп Эгалитэ потерял голову на гильотине.

Что ты можешь сказать о национальных движениях?

Если мы присмотримся к лидерам этих движений, то увидим, что это все Новая Буржуазия. Интересно, например, что украинское движение молодых поэтов 60-х годов поставило в Москву крупного лидера перестройки Виталия Коротича (он писал по-русски), а его некогда друзья поэты Иван Драч и Лина Костенко (писавшие по-украински) стоят во главе украинского национального движения РУХ. (Возникает вопрос, а если бы Коротич писал по-украински?) Новых буржуа, чей капитал — знания, не нужно искать, только их мы и видим во всех национальных движениях: музыковед Ландсбергис в Литве, самый известный из них, и прочие знакомые лица. Я объясняю поведение соискателей лидерства не отвлеченными и часто ханжескими мотивировками ("стремление к благу народа", "желание служить обществу" и пр.), но вполне земными и незазорными амбициями и страстями энергичных и сильных личностей. Посему я говорю о реальных мотивировках: о честолюбии и амбициях.

Новая Буржуазия республик беззастенчиво использует извечно существующий популярный национализм для своего восхождения к власти. Пусть эта власть и будет ограничена лишь территорией ее нации. "Лучше быть первым в трехмиллионной Литве, нежели двухсотым в Риме, то бишь в Москве", — так должен рассуждать Ландсбергис. Но почему в таком случае Чингиз Айтматов, член Государственного совета СССР, а не лидер киргизского национализма? Потому что быть десятым в Москве лучше, чем первым в Киргизии? Чтобы понять, почему одни супермены нового класса — интернационалисты, а другие — националисты, обратимся к притче.

Представим себе, что существует рынок идей. И что самые энергичные советские супермены идут за покупками на этот рынок. Выбор на советском рынке идей (как и на всяком современном рынке идей) невелик. Высшая буржуазия попадает на рынок идей первой. Почему? По той же причине, почему первыми попадают на книжную ярмарку писатели и издатели, а на сельскохозяйственную — агрономы и фермеры. Рынок идей есть институция, профессионально принадлежащая новому классу. Звезды Новой Буржуазии оказываются на месте первыми и имеют возможность выбрать лучший товар, самую на сегодняшний день модную и соблазнительную идею. Чингиз Айтматов — звезда первой величины, потому он пришел на рынок идей в первый день вместе с толпой Евтушенок, Афанасьевых, Сахаровых и купил "прогрессизм", "свободный рынок" и, конечно, "демократию". Витаускас Ландсбергис, Иван Драч и Игорь Сычов (лидер Русского Народного Фронта) пришли позже. На следующий день. И увидели, что лучшие идеи раскуплены, унесены с рынка звездами НБ. Демократии, впрочем, на рынке много, хватает на всех. Идея без цвета и запаха, она — синоним демагогии. Ландсбергису, Драчу и Сычову приходится брать то, что осталось, идеи помельче и похуже: "национализм", "патриотизм", то, чем побрезговала до них высшая буржуазия. Явившимся на третий день отставным полковникам и учителям приходится брать идеи и того мельче: заплесневелый монархизм, христианский демократизм разных видов... Как всякая притча, притча о рынке не объясняет все, но принцип распределения идей внутри класса НБ она проясняет. Легко проверить меня. Среди лидеров-националистов вы не найдете ни одной звезды первой величины (по шкале 1985 г.).

Что же касается вспышек национального гнева-безумия, как в случае армяно-азербайджанского конфликта, то за такие вспышки ответственны собственно народы. Они случались и ранее. Подростком я слышал от харьковских армян страшнейшие истории Нагорного Карабаха, о смертельной вражде деревень одной и той же долины (с изнасилованиями, трупами, карательными экспедициями). Но тогда гласности не существовало. Пользуясь некрасивыми часто страстями своих народов, национальные лидеры Новой Буржуазии спешно строят свою национальную политику. В тени вулкана. В любом случае разделение, отделение национальных буржуазии — первый раскол среди нового класса.

Тогда вторым расколом следует считать уже зародившиеся и зарождающиеся новые политические партии? По оценкам экспертов, только в РСФСР действует около 40 организаций, претендующих на роль политических партий.

Вовсе нет. Раздел на группы есть первое условие политической игры, называемой "демократия". Демократия исправно служит средством поддержания господства старой классической буржуазии на Западе. В сравнении с монополией партократии демократия выигрывает и долго еще будет поражать воображение советского гражданина своей многопартийностью, якобы обилием выбора. На деле большинство партий будут всегда очень слабы и малочисленны, и игра будет вестись или между двумя (как в Соединенных Штатах) партнерами, или четырьмя (как во Франции). Добавьте к этому, что между демократической и республиканской партиями в США или коалициями социалистов и голлистов во Франции нет никаких политических различий, и вы вдруг поймете ясно видимое и все же тщательно скрываемое: демократическая система озабочена тем, чтобы охранить господство не партии, но целого класса. Все партии западных демократий есть буржуазные партии. Коммунистическая партия не исключение. Французская компартия ослабела именно в момент, когда буржуазия в ней разочаровалась. Я воспользуюсь случаем, чтобы развенчать модное слово "демократия". Историческая справка: согласно новейшим исследованиям (сошлюсь на книгу Лучиано Камфора "Демократия как насилие"), демократия в Афинах была на самом деле диктатурой коалиции "популистов" — ремесленников, коммерсантов, судовладельцев и моряков, фермеров и поденных работников, направленной против других классов общества (землевладельцев-олигархов и аристократов среди прочих). Ссылки, казни (в том числе Сократа), даже цензура комического театра на совести той демократии, так же как рабовладельчество и войны афинского империализма. Так что употребление этого слова в позитивном смысле вызывает у меня недоумение. Новая, 20 в. демократия также не чище и не благороднее афинской. Не следует забывать, что Гитлер пришел к власти благодаря демократическим свободным выборам.

Значит, ты считаешь демократию "трюком" Новой Буржуазии?

"Трюк" звучит презрительно. Так говорят об обманщиках. Я так не думаю. Новый класс верит в свою мессианскую роль спасителя советского народа и относится к своим политическим движениям искренне, как к "положительным" и спасительным. Однако он устанавливает свое господство и готов навязать свои политические вкусы и предпочтения другим классам. Уже навязывает. Точно так же, как это делала парток-ратия, против которой он поднялся. Новый класс успешно соблазняет советский народ неопробованной им демократией и верит в нее сам. Только потому, что часть депутатов первого Съезда народных депутатов не была выбрана, но назначена, новый класс не взял власть в 1988 г. Но он возьмет ее, и очень скоро... Если уж говорить о "трюках", то самый сильный трюк НБ — использование "преступного прошлого", создание мифов сталинизмаизастояс целью дискредитации коммунистической аристократии и (конечная цель) отнятия у нее власти. Никакой другой цели вторая волна ревизионизма (первая была поднята Хрущевым на XX съезде) не служит. Я колеблюсь, взять ли ревизионизм в кавычки. Общество было информировано о преступлениях Сталина в 1956—1960 гг., и вторая волна разоблачений (1985 г.) была, мне кажется, расчетливо организована. Однако кампания разоблачений в прессе, на радио и телевидении, на митингах имела и негативный побочный эффект. Она вызвала у населения сильнейшие настроения нигилизма и недоверия к власти как таковой. Новому классу придется считаться с падением морали населения, с апатией и враждебностью ко всякой власти. Создание новой экономической системы — работа, а деморализованный народ — плохой работник...

Еще один "трюк" НБ — соблазнение народа западным образом жизни. Интересно, что сами соблазнители толком не знают Запада, знакомы с ним по книгам, цветным открыткам и туристским путешествиям. Можно привести множество примеров ошибок и преувеличений в высказываниях о Западе таких деятелей НБ, как Н. Шмелев, А. Собчак, и других. Они ошибаются или намеренно вводят в заблуждение? Скорее преувеличивают могущество Идола, как все страстно верующие.

Ты говоришь: "Новый класс возьмет власть, и очень скоро". А не разделит ли он власть с рабочим движением?

Я не думаю. Скорее всего возникнут отношения взаимного шантажа, типа тех, каковые существуют в западных странах между буржуазной властью и профсоюзами. Во Франции роль профсоюзов сводится сегодня к защите исключительно экономических интересов даже не рабочего класса, но членов своего профсоюза. Профессиональные союзы все более разобщены между собой, интересы их часто сталкиваются. Последней, собственно "политической" забастовкой рабочих Запада была неудачная стачка английских шахтеров во главе с А. Скарго (1984—1985 гг.). Для здоровья советского общества было бы полезно, если бы рабочий класс сумел оттягать у агрессивной НБ часть власти. Подождем того времени, когда, покончив с господством партократии, рабочий класс и Новая Буржуазия окажутся лицом к лицу. В советском рабочем классе по историческим причинам чрезвычайно развиты эгалитарные тенденции, и он будет защищаться. Что касается НБ, я уверен, что она возьмет власть, но удержит ли...

Ты ни разу не называл имени Горбачева? Почему?

Горбачев менее важен, чем кажется. Горбачев послужил орудием судьбы, "богом из машины" греческих трагедий. По сокрытым от нас личным или групповым причинам он решил обновить советскую систему. Каков был его первоначальный проект, где он предполагал остановиться, мы (публика) не знаем. Мы также не знаем, была ли "перестройка" его личным проектом или проектом группы лиц, объединившихся вокруг него (в Соединенных Штатах говорят: "кухонный кабинет"). Но знать нам это не так уж важно. Горбачев привел в движение силы, каковые уже года два игнорируют его самого, по меньшей мере, обтекают его. Приблизительно в середине 1989 г. Горбачев очень растерялся, и это было видно публике. Однако он сумел собраться и занял умную позицию арбитра между различными стихиями, бушующими вокруг него. Он всякий раз примыкает к наиболее популярной в народе позиции. Подобное поведение характеризует его как крупного, но слабого политического деятеля... Горбачев принадлежит одновременно и к партократии, и к "профессионалам" нового класса. У него два диплома высшего образования. Его жена также с высшим образованием и, как утверждают, всегда была близка к московской так называемой "творческой интеллигенции". Можно предположить, что оба пережили на своем опыте трудности, характерные для судьбы людей нового класса при господстве партократии, как-то: препятствия к продвижению на верх общества, несоответствие между доходами и властью, с одной стороны, и культурным капиталом и самооценкой, с другой. Сегодня Горбачев обнаруживает свою двойственную классовую принадлежность, поступает то как НБ, то как партократ и даже автократ. Например, решение о судьбе ГДР должно было быть принято путем всенародного референдума. Ведь в случае возрождения аппетитов германского империализма платить по счету придется народу, а не Горбачеву. В 1939 г. легковерие советского лидера обошлось народам СССР в 20 миллионов жизней. Основываясь на исключительно доброжелательном отношении четы Горбачевых к Западу, можно предположить, что на них влияла сильнейшая критика советского строя Западом. (Так же как и на весь новый класс и даже на саму партократию.) Я еще ни разу не упомянул об этом, но вот говорю, и это очень важно. В известном смысле перестройка есть еще и результат психологических "холодных войн" Запада против СССР. Советские поверили в конце концов в свой имидж, внушаемый им Западом. Если вам 70 лет показывают вашу кривую физиономию в зеркале, то вы долго пеняете на зеркало, что это оно кривое, но с течением времени начинаете верить в то, что советское общество таки кривое.

Силы, которые Горбачев бессознательно привел в движение, сильнее его. Кто он, Юлиан Отступник или основатель нового могущества, выяснится только со временем. Перефразируя ставшую у вас популярной фразу из фильма "Покаяние", скажу, что ведет ли Горбачев в храм или из храма, выяснится позднее. Некоторые слои населения, безусловно, уже потеряли при Горбачеве. Для них Горбачев уже Антихрист. Другие потеряют, если НЕ окончательно придет к власти. Запад ежедневно озабочен тем, удержится ли Горбачев у власти. Важнее было бы задаться вопросом: "Какой строй будет в СССР при или без Горбачева? Власть останется у пар-тократии или перейдет к НБ?"

Кто потерял? Кто потеряет? Какие группы общества?

Ясно, что партократия теряет все, и будем надеяться, что "холодная" революция не превратится в горячую. Тогда коммунистические бояре и дворяне рискуют потерять головы. Кто пострадает, если НБ возьмет власть? Новый класс (как это ни парадоксально) копирует социальное поведение старой западной буржуазии. И (если отбросить тактические уловки благородных высказываний) он собирается скопировать рабочую структуру западных демократий. Благосостояние же западных демократий достигнуто за счет безжалостной эксплуатации природы и стран "третьего мира" и (это очень важно) за счет исключения части собственного населения из процветания. Потеряют совсем низшие слои населения, "плохие" и неквалифицированные рабочие, введение свободного рынка и "рентабельного" производства лишит их работы. Если НБ победит и установит милый ее сердцу свободный рынок, возникнут десятки миллионов безработных. (Николай Шмелев в "Литературной газете" от 18 июля 1990 г. хладнокровно назвал цифру 30—40 миллионов!) И следует заметить, что статус безработного в слаборазвитом СССР не будет равен статусу безработного в США. Пострадают, наряду с неквалифицированными, рабочие, занятые в старых "нерентабельных" производствах, те же шахтеры, пострадают сталевары. Короче, пострадают неумелые, старые, слабые, необразованные и "нерентабельные". Однако основная масса населения будет с молчаливым эгоизмом наслаждаться повышением жизненного уровня, достигнутым за счет понижения его у исключенных из процветания групп. Так это есть на Западе, и так будет в СССР.

Да, но в стране к моменту прихода к власти Горбачева был кризис?

Был или не был, зависит от того, что мы условимся называть кризисом. После второй мировой войны СССР никогда не попадал в список самых экономически результативных государств, но в полусотне стран на нашей планете уровень жизни ниже советского. В руководстве страны действительно был в 1985 г. кризис. Но в экономике СССР никакого необыкновенного падения произволе гва не произошло, она функционировала не хуже и не лучше, чем в 70-е годы. Я склоняюсь к тому, что те же умные силы, введшие в популярный обиход термины "сталинизм" и "застой", дали легкий толчок и идее "кризиса". Публику легко ввести в заблуждение. Ее необязательно обманывать, достаточно выбрать выгодную систему подсчета или запоздать с публикацией цифр. Вспомним, как долго тешили в свое время советский народ системой сравнения достижений Советской власти с 1913 г. Сейчас доказано, что перед поединком Картер — Рейган (выборами 1980 г.) некоторым экономистам уже было известно, что США начали выходить из кризиса, что начался подъем экономики. Однако дружественные Рейгану силы затянули включение этих новых данных в ежегодный рапорт о состоянии американской экономики. Рейган стал президентом, и выход из экономического кризиса приписали ему. Сегодня неоспоримо, что подъем начался при Картере, но что это меняет?

Чему ты улыбаешься?

Если революция нового класса удастся, русские, как это ни парадоксально, вновь окажутся в "авангарде человечества", впереди Запада. У них опять будет самый современный политический строй. Правление менеджеров.

Куранты. 1990. 25 октября

НАВЕРХ

ПОД СЕНЬЮ РАЗВЕСИСТЫХ КЛЮКВ "ЦИВИЛИЗОВАННЫХ СТРАН"

Запад глазами советских обожателей

Советские лидеры, депутаты, писатели, экономисты, министры и просто граждане любят ссылаться на Запад и ссылаются часто. Большая часть того, что говорится "советскими" о Западе, просто мифологические глупости, опасно вводящие в заблуждение массы.

Примеры:

А. Собчак, профессор Ленинградского университета, народный депутат, председатель Ленсовета. Вторая профессия — юрист, специалист по жилищному праву. Цитирую "Огонек". 1990. № 28.
Вопрос "Огонька": "...хочется услышать от вас о намечаемой жилищной политике".
А. Собчак: "...я давно исповедую идею, что человек должен быть собственником своего жилья... Недавно я был с парламентской делегацией в Финляндии и в университете Турку разговорился с одним профессором. Он... перешел на работу в университет в Хельсинки... Я говорю: "Как вы решаете жилищную проблему?" Он: "Ну, это очень просто. Я продал свою квартиру в Турку и уже договорился о покупке квартиры в Хельсинки. Мне придется, правда, доплатить, учитывая, что это столица". ...Вот так вот во всем мире и решается вопрос: в зависимости от того, насколько человек состоятелен, как у него в этот момент с деньгами, он либо покупает, либо снимает квартиру... Хочешь иметь получше жилье, ну так лучше работай и больше зарабатывай". (Не могу удержаться от замечания, что Собчак выступает тут в роли Марии-Антуанетты, советовавшей голодным французам есть пирожные. — Э. Л.)
Вопрос "Огонька" (резонный. — Э. Л.): "А инвалиды, пенсионеры, многосемейные?"
А. Собчак: "Что касается малообеспеченных людей, то здесь нет проблем. Дешевое муниципальное жилье существует во всех странах мира".

По его собственному признанию, Собчак побывал "с парламентскими делегациями в столицах нескольких стран и посмотрел, как решаются эти проблемы... Вот, скажем, сувенирный бизнес. В Метрополитен-музеуме..."

Сувенирный бизнес меня не интересует, но раз выяснилось, что Собчак был в Нью-Йорке, посмотрим, как решаются эти проблемы, в частности жилищная — "специальность" Собчака, — в Нью-Йорке. В 1978—1988 гг. Нью-Йорк подвергся беспощадному террору спекулянтов земельными участками и строителей. Орудием спекулянтов послужила "программа 421" — городское постановление, полностью освобождающее от уплаты налогов инвеститоров и строителей "люксовых" зданий. Спекуляции поощрялись мэром Нью-Йорка Эдвардом Качем. (Собчак, кстати говоря, высказывает идеи, близкие к идеям Кача.) Спекулянты легально покупали дома, выживали из них жителей, сносили и на их месте строили очень дорогие многоквартирные здания и бизнес-небоскребы. Так как городу принадлежало 60% зданий в Нью-Йорке, большая часть Нью-Йорка сделалась городом богатых. Еще при Никсоне его консул экономических советников выяснил хладнокровно, что "капиталовложения в новое жилищное строительство для семей с низким доходом, в особенности в больших городах, обыкновенно проигрышное дело. В действительности наиболее выгодным капиталовложением является снесение домов для низкооплачиваемых семей, для того чтобы освободить место для бизнесов и семейств с высокими доходами" (Вилледж Войс. 1984. 4 декабря).

Население с недостаточным доходом было вышвырнуто из города. В пределах Манхэттена оставались к середине 80-х годов лишь несколько районов, откуда не вышвырнули бедняков. Самые крупные из них: Гарлем, на север от Централ-Парка, черное гетто, и Лоуэр (Нижний) Ист-Сайд, район между 14 Стрит и юго-восточным берегом манхэттенского острова с населением 170—200 тыс. человек. Мультинацио-нальное гнездо рабочего класса на протяжении последних 160 лет, с 1982 г.. Нижний Ист-Сайд все более переходит в руки спекулянтов-предпринимателей. Предоставлю слово самим нью-йоркцам. Розали Дойтче и Кара Райан пишут в журнале "Октябрь 31" (зима 1984 г.): "Нижний Лоуэр Ист-Сайд — стратегическая арена, где "город" (то есть городские власти. — Э. Л.), финансируемый большим капиталом, ведет позиционную войну против обедневшего и все более изолированного населения. У "города" двухстадийная стратегия. Немедленная цель — выселить слишком многочисленную общину людей рабочего класса, вырвав контроль над земельной собственностью и зданиями района и отдать его спекулянтам недвижимым имуществом. Второй шаг: поощрение создания подобающих условий для вселения рабочей силы сверхразвитого капитализма — профессионалов белого миддл-класса, выдрессированных обслуживать Центр американского постиндустриального общества".

Говоря о "Центре американского постиндустриального общества", авторы имели в виду две гигантские Башни мирового торгового центра, построенные рядом с Уолл-стрит на южной оконечности Манхэттена еще в середине 70-х годов. (Я предполагаю, что Собчака и его парламентскую делегацию возили в Башни. Я не сомневаюсь, что он мечтает воздвигнуть такие в Ленинграде.) Вот что говорит викарий Нижнего Ист-Сайда отец Жоаким Бомонт об этом соседстве: "Мы слишком близки к Башням-близнецам и к финансовому центру (то есть к району Уолл-стрит. — Э. Л.). Оба находятся на пешеходном расстоянии отсюда. Там работает так много людей. Я уверен, что они очень желали бы жить ближе, вместо того чтобы приезжать из пригородов ежедневно. Я думаю, что есть план поселения миддл-класса и высшего класса в Манхэттене. Это процесс "джентрификэйшен" ("облагораживания", то есть заселения "благородными" слоями общества. — Э. Л.). Это очень и очень несправедливо. Те, у кого кучи денег, играют с жизнями и будущим людей, которые имеют так мало надежды". (Процитировано по той же статье Дойтче и Райан в "Октябрь 31".)

Замечу, что у профессоров (финских или ленинградских) никогда не было и не будет серьезных проблем с жильем, и обращусь к фразе Собчака: "Дешевое муниципальное жилье существует во всех странах мира". Верно. Есть оно и во Франции. Дешевые (относительно) муниципальные жилища "ШЛМ" (переводится как "жилища умеренной оплаты". —Э. Л.) все строятся в городах-гетто вне Парижа. В парижской префектуре полиции зарегистрировано 150 000 человек, живущих в плохих жилищных условиях (10 000 парижских квартир не имеют воды), потому очередь на получение "дешевого муниципального жилья" так велика, что сегодня получают квартиры люди, сдавшие документы в 70-х годах. Со 2 мая 1990 г. все лето жили в палатках на площади Реюньон выселенные на улицу жители одного из проданных спекулянтам домов. Ибо Париж, как и Нью-Йорк, подвергся "джентрификэйшен". Передо мной на столе листовка — приглашение на демонстрацию в защиту прав выселенных площади Реюньон. (Им повезло, их история получила огласку, за них вступился знаменитый аббат Пьер и множество социальных и профсоюзных организаций. Иначе полиция вышибла бы их из палаток и с площади в первый же день. Летом французская полиция проводит сотни выселении.) Я позволю себе перевести для советского читателя часть листовки-обращения, озаглавленной "Достойные жилища для всех!": "...хуже того и верх цинизма — выселения не только не остановлены, но умножаются изо дня в день, и многочисленные здания под угрозой, прежде всего в "популярных" (то есть народных. — Э. Л.) районах. Для многих из нас трудность найти и сохранить жилище в Париже становится все более и более кричащей. И дороговизна жилищ, и угроза выселения, и нездоровость отдельных зданий — все преследует цель изгнать менее богатых в пригороды, все более удаленные. Уже долгое время цена жилищ возрастает со скоростью стрелы без того, однако, чтобы наши зарплаты и наши пенсии следовали этой прогрессии. И эта тенденция будет только обостряться..." Обращение подписано Комитетом "плохопоселенных" и коллективом .поддержки: более полусотни организаций, социальных и религиозных, влиятельные профсоюзы, партия зеленых, "доктора мира", аббат Пьер среди других. Но во всякое время в Париже находятся в продаже 7 тыс. квартир ценою более 10 млн франков. В 1988 г. была продана тысяча таких квартир.

В "Литературной газете" за 18 июля 1990 г. напечатано интервью-разговор с Николаем Шмелевым. Шмелев — популярный экономист, народный депутат, писатель.
Шмелев — о сельском хозяйстве Соединенных Штатов Америки: "В Америке 2 миллиона фермеров всего, а у нас только начальников профессиональных в деревне в полтора раза больше".
Шмелев — о социальных сдвигах, которые, по его мнению, вызовет введение рынка (хотя в нижеследующей цитате нет прямой ссылки на Запад, я позволил себе процитировать и прокомментировать ее, ибо Шмелев "прописывает" советской экономике лекарство западного происхождения — образование "маленьких работ"): "Рынок через несколько лет каждого четвертого лишнего высвободит. Это от 30 до 40 миллионов потенциальных безработных. Их надо занять. И в этой ситуации нельзя пренебрегать любой возможностью. Человек открывает свой газетный киоск, магазин, мастерскую — ничто не должно отвергаться, что может рассосать эту чудовищную социальную проблему, чреватую взрывом. Если эти люди будут заняты хотя бы у Ивана Ивановича на предприятии, они на улицу громить не пойдут. Это аргумент самой циничной целесообразности, никакой идеологии, только целесообразность".

В Соединенных Штатах Америки, да будет известно экономисту Шмелеву, ТРИ МИЛЛИОНА ФЕРМЕРСКИХ ХОЗЯЙСТВ. Два миллиона крупных хозяйств и миллион средних и мелких фермерских хозяйств. Цифра не велика, спору нет, но в каждом хозяйстве, разумеется, не одна пара рабочих рук. В крупных, я предполагаю, пять—десять пар рук в каждом, в средних и мелких — три—пять пар рабочих рук. Сосчитайте, сколько это будет в общей сложности миллионов занятых в американском сельском хозяйстве. Кроме того, существует целая армия наемных сезонных рабочих, и профсоюз Цезаря Шавеса нашумел в свое время в Калифорнии немало. Не учитывать труд сезонных рабочих было бы несправедливо. Парадоксальным образом отдельные отрасли сельского хозяйства Соединенных Штатов субсидируются государством, в частности, получают субсидии производители зерновых, пшеницы, продаваемой в Советский Союз. Никогда не кончающаяся ссора между США и Европейским экономическим сообществом происходит именно по поводу субсидий. Европейцы указывают на то, что американские фермеры, пользуясь государственными субсидиями, нарушают равновесие свободной мировой сельскохозяйственной конкуренции... Для того чтобы знать все это, не нужно быть экономистом. Но с удивительной постоянностью цифра два (или вариация: три) миллиона ФЕРМЕРОВ слетает с губ советских лидеров, бездумно брошенная в обращение некомпетентными и неосведомленными (или нечестными) людьми. И советские люди диву даются, вот американец какой работник, ТРИ миллиона кормят всю Америку! Не три, а все пятнадцать или больше. Однако экономисту стыдно пользоваться непроверенными цифрами. К тому же чтобы узнать истину, достаточно заглянуть в хороший энциклопедический словарь, французский или английский. Смотреть: СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ, сельское хозяйство.

О шмелевском способе лечения ожидающейся в СССР безработицы. В течение многих десятков лет уже (с перерывом на войну) безработица является неотъемлемым (и необходимым) злом капиталистических стран. Избавиться хотя бы от части безработных — мечта политических деятелей всех окрасок. Во Франции радостными криками встречаются снижения безработицы даже на десятые и сотые доли процента (таковые случаются чаще всего в результате сезонных колебаний). Даже если вдруг в стране оказалось на 20 тыс. меньше безработных, политическая партия у власти ликует, а оппозиция грустнеет. Однако около 3 млн зарегистрированных безработных (существуют различные способы их подсчета, потому "около") есть постоянная цифра. То есть около 10% работоспособного населения. Ибо содержание десяти процентов трудоспособного населения на диете пособия по безработице есть необходимое условие процветания для остальных 90%. Во Францию занесена была в середине 80-х годов из США мода на "маленькие работы". В эту категорию как раз и могут быть помещены "газетный киоск, ремонтная мастерская, магазин (небольшой)", прописанные Шмелевым как лекарства против "чудовищной социальной проблемы, чреватой взрывом". Но сторонники "маленьких работ" во Франции, немногочисленные, кстати сказать, не возлагали на это лекарство никаких чудодейственных задач. Речь шла о том, чтобы трудоустроить небольшое количество, сколько удастся, безработных. И трудоустроить их внутри мощной экономики. Здоровой экономики. Но даже эта попытка не удалась, и "маленькие работы" исчезли из обихода политиков и экономистов. Предлагать же трудоустроить на "маленькие работы" 30—40 млн (!), не имеющих ни опыта, ни привычки к проявлению частной инициативы, вернее, предлагать им самим трудоустроиться в развалинах советской экономики есть детский лепет, бредни ребенка, а не слова экономиста. (Даже если Шмелев не придает своим интервью никакого значения.)

Если "каждого четвертого... рынок выбросит... лишнего", то "они на улицу громить" пойдут и будут правы. Ибо человеку свойственно защищать благосостояние своей семьи, хлеб для своих детей. Проектируя антиколлективизацию, логически следовало предположить, что она окажется не менее болезненной для организма народа, чем коллективизация. Ведь речь идет о смене психологии, поведения, образа жизни многих десятков миллионов людей. Вызвавшись быть поводырями народными, новым лидерам разумно предвидеть риск быть побитыми. Кажется, они его предчувствуют и боятся.

Новых лидеров много. Сотни министров, многие тысячи депутатов всяких рангов. Многие высказываются о Западе, приводя его примером для подражания. Шумно известен глазной хирург, удачливый советский капиталист Святослав Федоров. Посмотрим, что говорит он. Интервью в газете-дайджест "24 Часа" (август 1990. № 32) перепечатано из брестской газеты "Заря". Интервью чрезвычайно интересно для исследователя психологии советского капиталиста. Федоров недоволен своими соотечественниками: "Очень многие из нас совершенно не хотят работать. Таких людей у нас не менее 40—50 миллионов... Государство наше готово прокормить 40 миллионов лентяев..."

Соблазнительно для меня поговорить об этих "лентяях", но я вынужден ограничиться заданной темой — ЗАПАД глазами советских обожателей. Федоров противопоставляет советскому народу с 40—50 млн "лентяев" даже и не Запад, но озападненный Ближний Восток.

Федоров: "Вот я вернулся из Объединенных Арабских Эмиратов. Из тех самых, которые еще двадцать лет назад все жили в глинобитных домах, где не было электрической лампочки, и которые были известны своими овцами и верблюдами. У них нет ни нефти, ни газа — ничего по сравнению с нашими богатствами... (запомни эту фразу, читатель! — Э. Л.). И вот сегодня в этих эмиратах на душу населения приходится 30 тысяч долларов в год, что выше уровня самой Америки. Рецепт прост. Оказывается, шейх поставил простое условие: 4 процента доходов мне, остальное — делайте что хотите. При этом снял все ограничения — всевозможные пошлины и налоги. В итоге в стране произошел всплеск инициативы, пышным цветом расцвела торговля, и страна преобразовалась за каких-то два десятилетия. Иными словами, шейх поверил в своих людей".

"Какой хороший шейх! Какая хорошая сказка! В этой сказке не хватает только джинна!" — воскликнул я и обратился к энциклопедическому словарю "Роберт", дабы убедиться, что Святославу Федорову либо плохо перевели с какого-то языка на русский, либо он сам что-то напутал, потому что я твердо знаю, что Объединенные Эмираты входят в Организацию нефтеэкспортирующих стран.

"Эмираты Арабские Объединенные, — сказал мне спокойно словарь на с. 583, — федеральное государство, объединяющее семь принципатов Персидского залива, провозглашено в 1971 г. Население — 1 621 000 (на 1985 г.). Это одна из богатейших зон мира. Экономика ее покоится ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО НА НЕФТИ (резерв — 13 385 000 000 тонн, то есть около 10% мировых резервов). Производство нефти в 1987 г. — 73 000 000 тонн, доход на душу населения — 15 680 американских долларов". В таких случаях приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Однако я сказал себе, что у каждой сказки должен быть прототип, и попытался дедуктивным методом Шерлока Холмса вычислить шейха. Шейхов в Объединенных Эмиратах семеро. Верховным шейхом обыкновенно избирается шейх Абу-Даби. В числе моей справочной литературы есть книга Питера Мэнсфилда "Арабы". Я углубился в статью об Арабских Эмиратах и не мог оторваться, так интересно. Оказалось, на протяжении многих столетий и вплоть до недавнего времени ИХ часть Персидского залива называли Пиратским берегом (что безошибочно свидетельствует о нравах населения). До того как в Абу-Даби (в 1960 г.) и затем в Дубай (в 1966 г.) была обнаружена нефть, эмиры Пиратского берега добывали себе экономическое процветание... контролируя организованную контрабанду. На небольших парусных судах переправляли (в основном) золото и слоновую кость в Индию и Восточную Азию. Избегая, разумеется, патрулирующих берега когда-то английских, а позднее (после независимости) индийских и пакистанских таможенников. Переправка золота из Европы в Азию и сейчас остается важной статьей дохода, в частности, принципата Дубай благодаря его географическому положению (взгляните на карту). И контрабандная переправка золота осталась по-прежнему в моде. Большая часть денег многочисленных индийских эмигрантов в Британии, отправляемая семьям в Индию, пересекает границы в виде золота нелегально непременно через Дубай. (Индия — самый крупный экспортер золота в мире. Традиция заставляет даже самых бедных иметь хотя бы одно ювелирное изделие из золота.)

Получается, сказочных глупостей наговорил Святослав Федоров. Что касается энергичного шейха, то, сверившись с еще парой источников, я позволю себе предположить, что Федорову кто-то рассказал об эмире Дубая - Рашиде (стал регентом Дубая в 1939 г.). Старый Рашид (по всей вероятности, он уже умер, мир его праху. Последний источник отмечает его живым в 1976 г.) был действительно выдающимся шейхом, но несколько иного рода, чем федоровский "шейх, поверивший в своих людей". Он был выдающимся спекулянтом и своего рода гением купли-продажи. Рашид спекулировал всем, от швейцарских часов (крошечный Дубай был при нем вторым по значению экспортером швейцарских часов в мире!) до бетонных блоков для строительства мостов. Рашид же построил первый в эмиратах аэропорт и нажился на этом. Все это интересно, но без обнаружения 10% мировых резервов нефти скучные пески эти так бы и оставались Пиратским берегом.

Вот так ездят за границу советские капиталисты. И говорят о ней сказочные глупости. Но не отлучающиеся за границу советские простые граждане также говорят глупости о загранице. И чудовищные.

Анатолий Григорьев (Павлоград). Шахтер-проходчик. (Московские новости. 1990. № 29. 22 июля): "Наши требования — политические, в первую очередь отставка союзного правительства. В цивилизованных странах в таких случаях правительство, не задерживаясь, выходит в отставку".

Чепуха, Анатолий Григорьев. Приведу в пример самую знаменитую, самую массовую (500 000 бастующих), самую длительную (около года) забастовку английских шахтеров во главе с А. Скаргиллом в 1984—1985 гг. Правительство, пресса и даже общественное мнение были настроены к шахтерам враждебно. Самого Скаргилла сравнивали то со Сталиным, то с Гитлером. "Медия" изображала шахтеров едва ли не агентами мирового коммунизма (что заставило А. Скаргилла сказать на телевидении: "Или вы репортируете то, что действительно происходит, или принимаете на себя неизбежность продолжать вызывать у шахтеров ненависть и недоверие"). Причиной забастовки явилась объявленная правительством предполагавшаяся реструктаризация угольной промышленности — закрытие множества шахт, то есть прямая потеря работы десятков тысяч шахтеров. За год неравной борьбы шахтеры были буквально заморены голодом и доведены до состояния, когда они уже не могли сопротивляться (цивилизованное правительство мадам Тэтчер сумело путем юридических маневров наложить арест на финансовые фонды шахтерского профсоюза). Мстительное правительство "цивилизованной страны" не только не подумало уйти в отставку, но потребовало от шахтеров дополнительных унижений, когда они, обессилев, стали искать пути к окончанию забастовки. Цитирую журнал "Нью Стэйтсмэн" за 15 февраля 1985 г., колонка редактора. Подчеркнув "автократические манеры правительства Тэтчер", редактор продолжает: "...это подкрепляет чувство, начинающее находить отражение и в публичных опросах мнения, что настаивание мадам Тэтчер на безоговорочной и унизительной капитуляции в письменном виде от Национального юниона шахтеров до того, как она позволит "Совету Угля" вступить в переговоры без условий о прекращении забастовки шахтеров, продиктовано исключительно местью". Анатолию Григорьеву будет интересно узнать мнение Совета Церквей Уэллса (шахтеров Уэллса называют "шоковыми войсками" английского пролетариата) о важных причинах, по которым правительство решило уничтожить часть угольной промышленности. Это (цитирую "Коммюнике Совета Церквей Уэллса" за январь 1985 г.) "капризы и прихоти недисциплинированной системы свободного рынка".

После разгрома, нанесенного мадам Тэтчер профсоюзу шахтеров, рабочее движение Великобритании находится в состоянии квазисредневековом. Что касается политических требований, то ни один профсоюз Европы или Америки и не заикается о политических требованиях со времен предвоенных (второй мировой) или в лучшем случае, как во Франции, послевоенных.

Шахтер-проходчик Григорьев вряд ли бывал за границей. Но, по всей вероятности, он не избег радио-, теле-и пресс-интервью Собчака, Шмелева, Федорова и сотен других боссов перестройки. Запад-сказка, Запад, где текут молочные реки с кисельными берегами... Таким он безусловно видится из окон дорогих отелей, где обыкновенно помещают радушные гости парламентские советские делегации. Я, живущий на Западе 16 лет, прошедший через безработицу, сменивший тринадцать профессий, не узнаю СВОЙ ЗАПАД в советских сказках о нем.

Вместо того чтобы тратить валюту и бумагу на публикацию многотомной антологии русской литературы эмигранта Эткинда (куплена издательством "Прогресс" у французского издательства "Файард"), вместо того чтобы издавать, отряхивая от пыли ветхого и второсортного Бердяева, советские издатели попытались бы хоть чуть-чуть развеять сказки о развесистых клюквах Запада. Следует срочно напечатать хотя бы несколько десятков современных книг, дабы включить советского человека в современность. Вот на моем столе лежат несколько. Рекомендую. Боб Вудвард (тот самый, журналист "Уотэргейта") — "Вуаль — секретные войны ЦРУ". Прекрасное пособие для тех, кто хочет понять, кем и как управляются США. Ги Деборд — "Общество Спектакля" и его же "Комментарии к обществу спектакля" — великолепный анализ современного западного общества. Барбара Гарсон — "Электронный потогонный цех" (как компьютеры трансформируют кабинет будущего в фабрику прошлого). Дабы советские люди знали хотя бы, в какое будущее зовут их Собчак, Шмелев, Федоров и другие.

Советская Россия. 1990. 2 ноября

НАВЕРХ

БРАТ БОГАТЫЙ НАШ, КАЛЬВИН...

Противники установления капитализма в СССР могут успокоиться. Не будет у вас капитализма. В СССР, казалось бы, есть все для его возникновения: богатейшие (еще) природные ресурсы, рабочая сила, желание, есть проекты построения. Однако мечты о советском капитализме утопичны.

На бумаге все выглядит возможным. Освобожденный во всех отношениях советский народ радостно бросается извлекать прибыль из своих свобод. Побуждаемый (он ведь себе не враг!) соревновательным духом свободного рынка, он создаст (упорным трудом, разумеется, никто не ожидает легкой победы) в СССР а ля западный мир: продуктивные, конкурентоспособные фабрики, а в области агрокультуры — продуктивные частные фермы. Кучка фермеров, вооруженная современными средствами производства, станет кормить три сотни миллионов граждан!

Я не стану ввязываться в ваши драки, обвинять и критиковать. Я попытаюсь подойти к проблеме с другой стороны, выяснить не кто виноват, но почему. В 1990 г. ясно уже, что где-то в расчеты экономистов, и сторонников полного капитализма, и тех, кто выступает за различные варианты смешения его с госконтролем, вкралась ошибка. Трудности (и большие) предвиделись и ожидались, но не ожидалось апатичного поведения русского и других народов СССР. За исключением, может быть, прибалтийских народов, новые экономические свободы не вызывают энтузиазма, никто не вырывает их из рук государства. За несколько лет лишь ничтожные проценты национального продукта СССР (главным образом, в сфере обслуживания) созданы "капиталистическим" способом. Почему?

В своих выкладках теоретики-экономисты — сторонники свободного рынка не учли один элемент, между тем самый важный: Human Factor. Не учли национальный характер тех, кто будет осуществлять их экономические маневры, не учли национальный характер народов Советского Союза, и в частности самого многочисленного из них — русского. Понятно, что в эпоху обожествления ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА ЭКОНОМИКИ "национальный характер" — понятие немодное, выглядит устарелым, как мамонт, однако именно он препятствует и будет препятствовать не только возникновению капитализма в полном смысле этого слова, но и многим более умеренным экономическим реформам. Советский человек не будет работать так результативно, как работает европейский.

Между тем возможно было предвидеть эту апатию. Дело в том, что в национальных характерах народов, составляющих ныне Советский Союз, а некогда Российскую империю, не хватает мотивировки, сильного побуждения к прибыли, к ее сохранению и приумножению. Искать причину этого отсутствия мотивировки следует не в соседних с нами эпохах сталинизма и застоя, но следует спуститься за объяснением куда глубже в прошлое, во времена первых русских государств-княжеств, к крещению Руси и к вторжениям половцев и монголов; именно тогда складывался характер русского народа. Ибо характер всякого народа складывается чрезвычайно медленно на протяжении столетий и изменяется не скоро и не сразу. Складывается же характер народов под влиянием климата, географического положения, его соседств, под влиянием его — особой у всякого народа — истории и (что очень важно) обусловливается в большой степени его РЕЛИГИЕЙ. Всякая религия — это не только и не столько вера в сверхъестественное начало жизни на Земле, в Творца, но каждая религия дает личности и народу, исповедующему ее, кодекс поведения, в известном смысле каждая религия есть устав поведения. (По уставу этому живут и атеисты — потомки атеистов.) Семьдесят лет Советской власти — большой срок для истории 20 в., однако эта власть не смогла изменить самые основы характера русского народа и других народов, входящих в состав СССР (средневековая взаимная враждебность армян и азербайджанцев — одно из доказательств).

Но вернемся к капитализму. Общеизвестно, что первый примитивный капитализм возник в протестантских странах (в Голландии, Швейцарии и Германии, позже в Англии и в американской Новой Англии). Почему так случилось, что именно в протестантских? Заглянем ненадолго в историю протестантизма. Это религиозное течение возникло в начале 16 в., вероятнее всего, как религиозно-социальная консервативная реакция на новый "бич божий" — СИФИЛИС, завезенный в конце 15 в. из Америки и свирепствовавший тогда в Европе. (Писатель Д. Лоуренс был одним из первых сторонников этой теории возникновения протестантизма.) Во всех своих формах протестантизм включает в себя сильнейшую пуританскую струю, куда более могучую, нежели католицизм (исключая монашеские ордена). В католицизме аскетизм практиковался исключительно монахами, в то время как для мирянина само наличие веры считалось важнее, чем поведение. Институция исповеди, покаяния в грехах позволяла католику жить одновременно во грехе (вечно обновляемом исповедью) и в истинной вере.

Протестантские церкви отменили (за исключением одной ветви англиканской церкви) покаяние через исповедь. И тем самым не оставили верующему возможности избежать вины и вечного проклятия. Протестантизм также уравнял грешников обоего пола, в то время как католицизм всегда рассматривал грехи мужчины как менее серьезные. В сравнении с политикой католицизма (унаследованной от средневековой церкви) протестантизм, кальвинизм к примеру, расширил экономическую свободу верующего, в то же самое время сузив его сексуальную свободу (не забывайте, что сифилис свирепствовал в Европе, как сотни СПИДов!). Основатель кальвинизма Жан Кальвин не ввел новых запрещений, но принудил верующих строго соблюдать старые библейские запреты на внебрачные совокупления и адюльтер. Одновременно Кальвин отменил в своей церкви запрещения средневековой церкви на ростовщичество (то есть заем с выплатой процентов), убрал осуждение высоких прибылей и капитала из списка греховных деяний.

Энгельс определял кальвинизм как религию торговцев, базирующуюся на идолопоклонничестве экономности (или скупости, если хотите). Исчерпывающую же характеристику связи между пуританизмом протестантизма и зарождением капитализма дал Макс Вебер. "Величайшая оригинальность пуританских вариантов протестантизма состоит в аскетизации частного мира верующего, каковая аскетизация внушает ему необходимость упорной работы и умеренности, независимо от финансового успеха. Подобная этика естественным образом стимулирует накопление капитала и его вложения в продуктивные средства производства, а не в самодовольную демонстрацию богатств и безудержное потребление предметов роскоши. Разумно предположить, что роды, поддерживающие подобные нравы на протяжении поколений, будут лучше приспособлены к строительству семейных фирм, чем люди менее сурового склада ума, и имеют больше шансов победить в экономическом соревновании. Было бы странным, если бы страны со множеством подобных людей не развились капиталистически быстрее, нежели страны, где их немного".

Следовательно, изначально эта религия направляла голландца, немца, англичанина, американца, квакера и адвентиста к упорному труду и накоплению капитала. Потому закономерно, что капитализм пришел в южные, католические страны много позднее. (Удивившая даже Запад своим скорым развитием Япония обязана им сильнейшему фундаменту синтоизма).

Характер русского человека в течение тысячелетия подвергался влиянию византийского христианства. Византизм был (и остался) "отсталой" в известном смысле разновидностью христианства. У него свои особенности. Византизм — куда более коллективистская, общинная религия даже в сравнении с католицизмом, не говоря уже о протестантстве. Русская ортодоксальная церковь, к примеру, не знает институции индивидуального покаяния в грехах (возможно исповедаться "духовнику", но это не является обязательным), но практикует обряд коллективного покаяния, исповедания всем миром. Поп отпускает грехи всем сразу, общине верующих. Что ж удивляться, что традиционно занижена в характере русского человека личная ответственность! Этика поведения, диктуемая этой дряхлой ветвью христианства русскому человеку, была в лучшем случае средневековой, а то и соответствовала катакомбному периоду истории церкви. В то время как протестантизм поощрял деловую деятельность верующих, византизм сообщал русскому человеку христианское разочарование во всем земном. Византийский идеал отрицает всякое благоденствие на земле, не имеет западного преувеличенного понятия о земной личности человеческой и верит в блаженство не здесь, а там, в Царствии Небесном. Добавьте к этому то обстоятельство, что русский византизм еще во младенчестве был подчинен и присвоен вначале сильными князьями, а позднее самодержцами всея Руси для их целей.

Восточная, в сущности, даже не греческая, но, точнее, малоазийская церковь, влияя тысячелетие на русских, обазиатила их вернее, чем татаро-монголы. (Русский созерцателен, он по-восточному фаталист и т. д., дополните сами.) Составить точный реестр черт национального характера русского человека с исчерпывающим объяснением их возникновения, разумеется, невозможно. Но возможно предположить, что, помимо византизма, очень сформировала его характер привычка к жизни "миром". Традиционно русская земельная община, МИР, общественное владение землей сделали русских эгалитарными коллективистами за множество столетий до появления социалистического строя. (Вот почему сегодня среди антикоммунистических лозунгов шахтеров мы обнаруживаем вполне примитивно-коммунистический "ЕСЛИ МЯСО — ТО ДЛЯ ВСЕХ!".) Многовековая нестабильность жизни, постоянная опасность набегов кочевников (половцев и татар, с 9-го по самый еще 17 в.! В то время как Европа пережила последние нашествия варваров-скандинавов в 9—11 вв.) не способствовала развитию в характере русского человека таких черт, как стремление к накоплению капитала или капиталовложения в средства производства. Скорее способствовала развитию именно противоположных качеств — "самодовольной демонстрации богатства и безудержному потреблению предметов роскоши".

Как уже было сказано, национальный характер создается и меняется чрезвычайно медленно. Нет никаких оснований предполагать, что национальный характер народов СССР - Я не говорю здесь о народах, сформировавшихся под влиянием мусульманства из-за недостатка места в газетной статье. Первоначально это было моим намерением. - (и русской нации в первую очередь) изменится быстро и скоро, дабы выручить попавших в беду экономистов-реформаторов. Да, возможно в конце концов реорганизовать советскую экономику более продуктивным способом, поскрести здесь и там, уменьшить бюрократию, повысить производительность новой техники. (Но управлять новой техникой будет русский человек с той же ментальностью, что проклинал царя-антихриста Петра, пусть и одетый в новенькие немецкие джинсы.) Постепенно, да, экономика станет работать лучше. Но так, как "у НИХ там", на Западе — в Голландии, в Германии, в Америке, — не будет. Не следует надрывать пуповину всему народу, пытаясь во что бы то ни стало добиться от него того, на что он неспособен.

Да-да, неспособен. Русский народ — великий и талантливый народ, он способен на подвиги в войне, на сентиментальные подвиги великодушия, на благородство и самопожертвование, но медленное накопление — не его чашка чая. Не случайно так ненормально обширен в русском фольклоре цикл сказок об Иване-дураке. Вспомним скелет сказки. Иван — младший сын в крестьянской семье, сын непутевый, ленивый. В отличие от старших сыновей-тружеников, он предпочитает целый день валяться на печи. Однажды зимой он вынужден отправиться за водой к проруби. Зачерпнув воды, Иван обнаруживает в ведре щуку. Дальше вы знаете... Царская дочь, полцарства, все удовольствия...

Не случайно коллективный автор сказки — русский народ — поместил щуку в ведро дурачка и лодыря. Не в ведра работящих сыновей, хотя, несомненно, они чаще ходили за водой, чем лодырь. (Иван еще и не желает идти к счастливому случаю. На улице холод, а на печи тепло. Мать выталкивает его.) Сказка, в сущности, народное желание, воспевает, как видим, не работников (старших сыновей, фермеров, фабрикантов, это об их появлении на Руси грезят экономисты; сказка даже не удостаивает имен), не планомерно, потом и усилиями пуританское накопление богатства и благосостояния, но магическое скоробогатство. Вышел, зачерпнул, а братья будут всю жизнь трудиться и станут только зажиточными крестьянами. Восхищенно описывается сказкой анархическая наглость Ивана. Когда царь, прослышав об Иване, посылает за ним карету и придворных, старшие сыновья бледнеют от ужаса, а Иван, зевая, отсылает придворных и, лишь выспавшись, приказывает печи: "По щучьему велению, отправляйся к царю во дворец!" ("И множество народу Иванова печь подавила", замечает безжалостная сказка, скорее довольная давкой народа.) Русский человек желает жить, "как у них там", но старших братьев Ивана он презирает.

Ошибочно думать, будто бы это "Советская власть отучила русского человека от работы". (Она, напротив, заманивала его в труд всеми возможными способами, расхваливая труд, как "дело чести, доблести и геройства".) Злой и очень неглупый Иван Бунин написал однажды верно и наблюдательно: "Почему немецкий крестьянин на своем ограниченном участке земли возделывает землю в пух и снимает с нее жирные урожаи, в то время как русский мужик, выйдя на край своего обширного поля, с завистью зарится на соседнее поле помещика, мечтая отнять его. Мне бы эту землю, я бы..."

Увы, и сегодня русский с завистью глядит на чужое поле брата своего, потомка Кальвина. Отнимать его он не хочет, да и не может, если бы и хотел. Зависть его, к сожалению, разделяется и поощряется сверху. И политическими деятелями, и восторженными экономистами. Однако разумна ли эта зависть? Разумно ли провоцировать советского человека к имитированию чужих импульсов и побуждений? Напрягая жилы, стоит ли гнаться сегодня за миражем свободного рынка и экономического процветания? (Да и что считать "процветанием"?) Ведь семьдесят лет бежали за миражем коммунистического общества... Может быть, каждому народу стоит жить согласно его силам и возможностям? (Рискую я робко спросить, уже предвидя, как на мое "реакционное" сомнение набрасываются, подобно некогда комсомольцам, прогрессисты.) Признаюсь, что для меня страсть к производству (даже если сегодня это модная страсть) и способность того или иного народа к бездумному труду (часто неинтересному и монотонному) не есть черты национального характера, достойные восхищения. Я не считаю русский национальный характер — несомненно более созерцательный, чем общеевропейский, — ущербным. Более того, в нем присутствует некая вневременная мудрость. Европейцы же суетны и механичны. (Извините, но это так. Я живу среди них 16 лет. И кроме меня, это заметили Герцен, Бакунин...)

К тому же человечество сегодня узнает все больше катастрофических подробностей о цене, которую, оказывается, мы уже полстолетия платим за обожаемые "развитие" и "прогресс". Если в рабовладельческом обществе объектом эксплуатации служили рабы, в индустриальном — пролетарии и машины, то сегодня человек безжалостно эксплуатирует планету. Есть все основания утверждать, что протестантская мораль 16 в., поощряющая производство и умножение капитала (выродившаяся в современную мораль производства-потребления), необратимо разрушает нашу старушку-планету. (Внутреннее море, омывающее берега самых развитых пуританских стран. Северное море, — уже ядовитая лужа.) Пуританская этика вредна сегодня. В нынешней ситуации истеричные и безответственные призывы Запада к нелимитирован-ному экономическому развитию слаборазвитых (в самом термине уже презрение!) стран звучат как подстрекательство к преступлению против планеты. И тем самым против человечества, ибо планета наша общая, единственная собственность. К тому же, где предел прогрессу? Что, если образ жизни слаборазвитых стран (не тех, где умирают с голоду, разумеется) есть нормальный способ существования человека, а уровень жизни, достигнутый в Европе и Северной Америке, — вредная и временная роскошь, своего рода пагубное заблуждение? Следствие неумеренной жадности? Сожалитель-но, что Советский Союз пытается приобщиться к этике безжалостного производства-потребления так поздно, когда некоторые страны если не отказываются еще от нее, то по меньшей мере уже сомневаются в ней. (Полезно вспомнить, что русские реализовали в 1917 г. другую европейскую идею — "пролетарской революции" — в момент, когда она стала выходить из моды в Европе.) Однако верно и то, что давление на советских руководителей завистливых человеческих масс, желающих жить, "как у них там", сделалось к середине 80-х годов чудовищно велико.

Вот, скажет читатель, наговорил Лимонов: "Византизм, сказка об Иване-дураке, Кальвин, сифилис... Да русская молодежь живет в эпоху рок-н-ролла и наркотиков, а ты нам о старых временах..." Но даже в том, что русский рок-н-ролл постоянно сбивается в юродствование (это так, понаблюдайте!), я вижу доказательство того, насколько неуничтожим русский национальный характер.

Собеседник. 1990. № 45.

НАВЕРХ

БОРЬБА ЗА ВЛАСТЬ В ПАДАЮЩЕМ ЛИФТЕ

В 60-е годы вышедшая на социальную сцену впервые (через Самиздат) диссидентская мысль показалась советскому обществу привлекательной, новой, свежей и революционной. Два ее основных потока представлены были западником А. Сахаровым и традиционалистом А. Солженицыным. Сегодня, четверть века спустя, мы, современники, неожиданно получили возможность увидеть диссидентскую мысль, прекраснодушные и гуманистические проекты воплотившимися в реальность или близкими к осуществлению. Если сахаровская мысль вот уже несколько лет представлена в политике радикализмом крайних западников — членов Межрегиональной депутатской группы, то равный Сахарову по влиянию на советские умы вермонтский затворник до сих пор воздерживался от высылки проектов, гипотез и предложений. Но вот последний козырный туз диссидентской мысли 60-х годов выложен на стол. Брошюра "Как нам обустроить Россию?" опубликована в советских газетах.

И... Гора родила Мышь. Ветхий завет этот, спущенный наконец с вермонтских высот старцем, прибыл по адресу с опозданием на 73 года и шесть месяцев. Это к вашим прадедам и юным дедам февраля 1917 г. адресовано послание, советские люди. Странно спокойное, старомодное сочинение "Как нам обустроить Россию?" (автором его мог бы быть студент учительских краткосрочных курсов выпуска, скажем, 1906 г.) исходит из достаточно безумного основного положения, что возможно пропустить 73 года и шесть месяцев в истории советского народа, сделав вид, что они не случились. Написанное на раздражающем жаргоне словарей Ожегова и Даля творение смахивает на пародию, как если бы очень ядовитый насмешник, скажем Гоголь, взял бы и написал пародию на социальное сочинение. (Впрочем, сам Гоголь, вспомним, не удержался от "Избранных мест из переписки с друзьями".) Признаюсь, мне было стыдно читать "Как нам обустроить Россию?". А еще стыднее было думать, что брошюру неизбежно переведут на иностранные языки, и другие народы увидят, до чего же мы (то есть часть стыда достанется и на мою личную долю), русские, нелепы.

Солженицын нелеп в своем последнем сочинении, как кокетливая пожилая мещанка, решившаяся наконец выйти в свет. Надушившись крепко старыми духами, надев наряды, которые давно уже никто не носит, густо напудренная, сидит она, вытянувшись в креслах. Слывущую умной, ее только и спросили походя: "А как вы думаете?..", а она уж с видимым удовольствием пустилась учить жить, закатила речь в деталях. Долго и занудно, поджимая губы, с ложной скромностью все время напоминая, что это "посильные соображения", Солженицын посвящает нас в детали своего мировоззрения провинциального библиотекаря на пенсии. (Подобные проекты в еще более отдаленные времена отставные дьяки опускали царю в долгий ящик. "Докладная записка о наиразумнейшем переустроительстве Великыя и Малыя и Белыя Руси с присущими им народцами...") Перелистайте брошюру: "...и наконец — наималейшие народности: ненцы, пермяки, эвенки, манси, ханты, хакасцы, чукчи, коряки...", "а до каких пор и зачем нам выдувать все новые, новые виды наступательного оружия? Да всеокеанский военный флот?" "и атеистическое вдалбливание должно быть прекращено немедленно...", "...наша обделенная молодежь: западная дурит от сытости, а наша в нищете бездумно перехватывает их забавы...", "у прежних русских купцов было купеческое слово...", "я полагаю, что "советы депутатов" надо шаг за шагом, снизу вверх, заменить земской системой...", "и как ни жжет сегодняшнее — о нашем будущем устройстве все же нужно думать загодя. Мне же и возраст мой не дает уверенности, что я еще буду участвовать в обсуждении этих вопросов". (При этих словах воображенная мной мещанка должна прикрыть припудренный нос старым веером и стрельнуть глазами.)

Солженицын знает, что неприлично ругать пригласившую его хозяйку салона, однако он не отказал себе в удовольствии несколько раз пнуть носком туфли под столом "шумливую перестройку" и "столичную" интеллигенцию, обозвав ее длинно "рождаемая современной состязательной публичностью интеллектуальная псевдоэлита", которая "подвергает осмеянию абсолютность понятий Добра и Зла".

— Дорогой дедушка, — хочется сказать. — Твои неспешные многотрудные старомодные советы неуместны и даже кощунственны в ситуации, когда объект "обустраивания" — Россия несется со всем населением, как сорвавшийся с самого верха небоскреба лифт. А ты выглядываешь, чопорный дедушка, из вермонтского окошка сверху и бубнишь в шахту лифта на жаргоне голливудского мужика про затратный процесс, прозор будущего, о том, как меблировать этот самый лифт по образцу 1913 г. "Я полагаю, что надо шаг за шагом, снизу вверх, заменить..." Ты бредишь, старик, десять минут осталось до гибели, какие "шаг за шагом"!..

Ты бы спустился бы в эту самую Россию, в несущийся лифт. За семнадцать лет твоего отсутствия там все по-прежнему стоит не на месте. Но, конечно, тебе, важному лауреату, неудобно, как простым смертным. Тебе нужно, чтоб извинились, покаялись, ОСОБО ПОКАЯЛИСЬ и ОСОБО ПРИГЛАСИЛИ, красный ковер и все такое прочее. Однако выигрывая в комфорте и уважении, всегда проигрываешь в прямом личном знании и понимании. Ты бы проехал в ледяном плацкартном вагоне ночь по этой России, сбривши бороду и замаскировавшись, вот и узнал бы, какова она в 1990 г. И все понял бы. Ты ведь умный, только застоявшийся... Беда с великими людьми в том, что, став великими, они перестают общаться лично с реальностью, с живыми смертными. Совершая за реальными (или психологическими) заборами вермонтских усадеб великие труды, великие люди склонны к созданию вокруг себя постоянной вечности. А маленькие люди, увы, живут в современности, им, народу, в вечность пропуска нет. Календарь какого года висит над твоим столом, дедушка?

Однако прислушавшись и присмотревшись к тому, что происходит в-самом стремительно падающем лифте, с удивлением обнаруживаешь, что занятия команды и пассажиров так же абсурдны и неуместны, как и советы извне вермонтского старца. Разве время сейчас для экономического эксперимента или (если продолжить и развернуть метафору) для радикальной перестройки всего корпуса лифта, находящегося в свободном полете? Россия — сорвавшийся, держащийся на нескольких последних тросах лифт, все набирающий ускорение. Главное — остановить его, пока он не расшибся вхрясть со всем многонациональным многомиллионным содержимым: лесами и пашнями, приватизированными или нет, со всеми ненцами, коряками, русскими — ХРЯСТЬ! Проблема интерьера, мебели, обоев, вешать иконы или нет — потом. Никто не против и рынка (или полурынка), или кто хочет — берет землю, а кто не хочет — пусть живет колхозом; но падающий вниз отвесно лифт не разбирают, не ремонтируют. Это самоубийство.

Почему лифт сорвался? Новая команда думала, что управлять им можно как угодно. Здесь нажал кнопку, там — кнопку, что угодно исполним, как на рояле. Было ой как легко диссидентам в 60-е годы безответственно кричать, что коммунисты загубили Россию, проклинать тоталитарный режим. И вот, пожалуйста, — приборная доска, кнопки, все или почти все, несколько лет уже под руками если не самих вождей диссидентства 60-х годов, то под руками их последователей, учеников, обожателей и подражателей. Правьте страной, народные депутаты, новые министры, гениальные экономисты. И что же? Оказалось, что руководить государством вовсе не просто. Необходимо умение, талант и опыт вождения. Недостаточно иметь идеи. И даже вредно иметь много идей. В первые же годы наперестраивали, сломали и отрезали слишком многое и слишком быстро. Не все оказалось можно и нужно перестраивать. Оказалось, сваливая статуи Сталина и Брежнева, перестарались, развалили и фундамент под собой, то. на чем стоять НУЖНО лидерам, дабы народ их уважал и слушал. Нарушили преемственность власти. Уничтожили уважение к ней. Гласностью воспользовались вперед других арривисты и демагоги. Демократией широко воспользовались немедленно уголовные преступники. Благонамеренная новая команда руководителей благородно заявила о том, что каждый народ СССР имеет право на самоопределение. Забыв о том, что народов в СССР сто тридцать или больше и что кроме партийных секретарей и пары кинематографистов да писателей у этих народов нет лидеров. Потому, самоопределяясь, народы окажутся слепы. И оказались слепы.

Новые лидеры СССР импортировали Новую Богиню: Демократию. В ЗАПАДНЫХ странах это — мощная девушка высокого роста, решительная и могучая. В СССР демократия оказалась бессильной и беззубой. Годами дистрофичная советская демократия ждала, прежде чем частично подавить национальный бандитизм в Азербайджане, и до сих пор ждет, пока армянский национальный бандитизм утихнет сам. (Да будьте вы независимы, но зачем же резать старух и детей соседей!) Американская же зубастая и агрессивная демократия двинула национальную гвардию в восставшие по всей стране черные гетто, отстреливая повсюду нарушителей закона и порядка, как волков, без колебаний. В одном только детройтском гетто отстреляли более сорока. Не заботясь нисколько об обвинениях в расизме, но заботясь о стабильности государства. Мобильная американская демократия тотчас передвигает свои авианосцы и морскую пехоту повсюду в мире, готовая отстрелять и иностранных волков. Даже если ей (демократии) только показалось, что ее "жизненно важные интересы" каким-либо образом где-либо затронуты. Пусть даже и за десятки тысяч миль от родных берегов. Почему советская демократия не присвоит себе этот очень демократический принцип: неустанная защита всеми средствами "жизненных интересов советского народа"? И не защищает их всякий раз, когда они в опасности?

Живя во французской демократии, я вижу ежедневно в горячих точках Парижа серые автобусы, наполненные вооруженными автоматами жандармами, готовыми мгновенно вмешаться в любую ситуацию. Жандармерия во Франции подчиняется министерству обороны. По сути дела, французская демократия давно легализировала постоянное присутствие армии на парижских улицах. Советские же обожатели Сахарова и Солженицына, придя к власти, до смерти боятся прослыть тоталитарными.

И лифт несется. И кровь сочится из его национальных углов-окраин.

Самое модное времяпровождение (после рыночных фантазий, разумеется) в падающем лифте — "выходить из КПСС". "Я вышел из КПСС!" — звучит, конечно, гордо. Если поместить такой поступок в 1951 г. В 1990 г. хорошо бы вообще не говорить вслух о таком поступке. И члены КПСС, и бывшие его члены, межрегиональные западники-депутаты, должны бы очнуться и совместно броситься останавливать падение. Кто на крышу лифта — связывать оборванные тросы государственности, кто, вооружившись чем попало, все годится, чтоб остановить лифт, — тормозить оставшиеся еще тросы!

Но нет, куда там. Враждебно поглядывая друг на друга из разных углов, одни (Межрегиональная группа) срочно пишут проекты радикального размонтирования корпуса советского лифта в 500 дней, другие, заметно уставшие (Полозков, затравленные прогрессистами генералы), огрызаются... Занятые друг другом, они игнорируют тот факт, что вокруг вопят от ужаса пассажиры — народ, что лифт несется к гибели.

Только невежеством, полным отсутствием всякого уважения к государственности можно объяснить поведение людей, столпившихся у приборной доски лифта. Государственность создается долгими веками, это сложный конечный баланс множества исторических сил, с трудом налаженный во имя интересов многих групп населения, как национальных, так и классовых групп. Государственность служит интересам народов прежде всего. Дабы самая мирная и банальная деятельность миллионов людей — работа, семейная жизнь, продолжение рода — могла происходить безбоязненно, защищенная от внешних, чужих врагов и от внутренних волнений. Против "немца" нужна народу государственность, но еще от "бей-рутизации" жизни защищает всякое государство своих граждан, защищает тихую часть населения от буйного меньшинства. Лишь государство сплачивает жителей в народ. Государство благородно, несмотря на все эксцессы тираний, потому что превращает стадо говорящих животных в общество. Механизм русской государственности особенно сложен ввиду рискованного положения России — СССР на стыке двух ментальностей: западной (европейской) и восточной (азиатской). Русская государственность, сильная по необходимости, организующая разные народы сильных темпераментов, сумела спастись и усилиться даже в единоборстве с коммунистической идеологией. Неумелые и неопытные самые новые лидеры, увы, перепутав государственность с идеологией коммунизма, сумели разладить и размонтировать отчасти с таким трудом многими поколениями устроителей и кровью наших предков налаженный ее механизм.

Половина тросов обрезана, и лифт летит в пустоту. Но самые буйные реформаторы продолжают, вглядываясь в оставшиеся тросы и кабели над головой, предлагать "новые идеи". "А зачем нам этот толстый кабель? Такое впечатление, что он ничего не держит. Отрежем, а? Употребим его на что-нибудь другое. Зачем нам армия, если у нас нет врагов? Буш к нам прекрасно расположен. НАТО даже пригласило Горбачева в свою штаб-квартиру в Брюсселе за то, что мы отдали им Восточную Германию".

Притча о падающем лифте и борющихся в нем за место у приборной доски лидерах, разумеется, намеренно упрощает ситуацию. Но я обратился к притче, для того чтобы, упростив ситуацию, уяснить ее. Член КПСС, не член КПСС, выйти, остаться, программа 500 дней или 600 дней, самые модные рецепты внутренней отделки советского лифта сегодня абсурдно неуместны в несущемся к гибели Советском государстве. Они были выносимы в далеком прошлом — несколько лет назад. Нужно остановить летящее в бездну, навстречу гибели государство всем вместе. И членам КПСС, и противникам КПСС. Стабилизировать лифт. Связать нужные тросы. Дать отдохнуть испуганному населению. Убрать преступников и убийц туда, где им полагается быть. Дать не "счастливое будущее", а простой хлеб в магазины. Успокоить душу народную. А уж потом заниматься реформаторством.

Крушение оземь советской государственности будет страшным для всех его народов, для каждой советской семьи. Даже сейчас, когда лифт задевает порою о стену в падении, кровавые полосы идут по телу его окраинных народов.

Комсомольская правда. 1990 г. 20 октября.

НАВЕРХ

ДУША ИВАНА ИВАНОВА ПРИ ПЕРЕХОДЕ ОТ СОЦИАЛИЗМА...

Пока группы столичной буржуазии, вооруженные каждая своим рецептом перестройки экономики, борются за власть... Пока два Совета Министров на одну Москву и несколько команд экспертов апеллируют к народным депутатам: "Мой, мой рецепт самый действенный!", "Нет, от вашего больной рискует умереть, он слишком радикален. Рецепт моей команды — самый лучший!" — население — русский народ и народы республик переживают, предоставленные сами себе, свои процессы. Новые лидеры уверили их в том, что, позволив свершиться "сталинизму", они — самые виновные народы на планете, внушили им комплекс вины и комплекс неполноценности. Коллективная психика населения СССР переживает страшнейший стресс. Советский народ психически болен сегодня.

Наверняка боссы перестройки относят "коллективную психику народа" к той же области, что и гадание по руке, астрология, психоанализ и прочее другое "шарлатанство". Их, воспитанных в системе вульгарного советского марксизма, заботят исключительно проблемы кормления и работоспособности масс, то есть они относятся к человеку как к машине. Отсюда проистекает их бесстрастная безжалостность... Ну да, они подозревают, что у советского Ивана Иванова есть ДУША, но игнорируют это предположение в своей ежедневной деятельности. И это было бы не так уж страшно, если бы новые лидеры являлись продолжателями старого режима, шли бы по той же широкой протоптанной дороге, на которой массы, следующие за ними, особые шоковые сюрпризы не ожидают. Но лидеры перестройки — радикалы, и изменения, произведенные ими в советском обществе, — революционные изменения. И каждое из этих. революционных изменений уже смутило, перепутало, сконфузило, возбудило и депрессировало коллективную психику советских людей — Иванов Ивановых.

Революционеры-перестройкисты ликвидировали первым делом уже мертвого врага — СОВЕТСКУЮ ИСТОРИЮ. Выкопав труп, пустили его в расход как политического врага, даже не задумавшись в спешке, что с Историей с большой буквы, с Большой Историей каждого советского человека соединяет невидимыми нитями его собственная маленькая личная история. Могильные холмики нескольких поколений, фотографии, воспоминания, унаследованные верования советских лет, пословицы, песни и поговорки советских лет, дружбы родителей, семейные мифы, лица, облики, образы соседей — все, что на склоне лет, оглядываясь назад, человек и называет жизнью. Все это вынужденно переосмысливается сегодня миллионами советских людей. Переосмысливаются образы и ситуации. Поневоле советские люди заняты работой перестановки, переоценки, создания нового варианта каждой личной истории. "Лейтенант Сидоров с третьего этажа, следовательно, был палач уже тем самым фактом, что служил в войсках МВД... между тем какой хороший был дядька, а хромоногая угрюмая реабилитированная писательница с первого этажа, заносчивая и отдельная, никому не нравилась в доме, но согласно сегодняшней морали она-то и была самым "хорошим", то есть положительным, человеком того времени..." — так вот должен рассуждать 40—50-летний мужик Иван Иванов, перебирая детские воспоминания. Конфузясь и против своей воли он вынужден психологически предать многих друзей того времени и взять в "хорошие люди" многих неприятных типов. Если он не сделает этого, то будет жить в разладе со своей эпохой. "Мы выходим из КПСС, и вот почему", — объясняют в газетах звезды перестройки первой величины и звезды помельче, а в памяти миллионов Ивановых возникает теплая атмосфера первомайских демонстраций, шутки и смех, и дядьки и тетки этой самой КПСС, кто-то из них был плохой, кто-то — хороший. "Посмотрим еще, до чего вы доведете страну, беспорочные!" — бурчит упорный Иван Иванов, несогласный отдать свое детство и юность и их ценности. А газеты кричат: "Погромы в Киргизии!", "Погромы в Баку!", "Взрыв автобуса в Азербайджане!" Может быть, и готовый уже поступиться своей личной памятью, Иванов не может этого сделать в таком настоящем. Результат: потеря критериев для оценки, постоянное сравнение прошлого и настоящего, РАСТЕРЯННОСТЬ, смятенность души.

Покончив с Историей, революционеры-перестройкисты разрушили понятие советского человека о справедливости внутри советского общества. По различным историческим причинам советский человек всегда принимал за справедливость прежде всего равенство. Нет, советский вариант равенства не исключал привилегий для партийных бояр и дворян, да, Иван Иванов зло иронизировал вслед черным "Волгам", проезжающим через город: "Слуги народа поехали!" Да, Иван Иванов знал, кто из местных властей берет взятки, пессимистически подозревал всегда, что самая суть системы торговли предполагает мошенничество, но по большому счету он был уверен, что советское общество есть общество равенства, то есть оно справедливое, то есть в нем значительное большинство живет в более или менее равных условиях. И если Ивановы шли в университеты, то не для того, чтобы, выучившись, зарабатывать больше, — напротив, инженер зарабатывал часто меньше рабочих, — но чтобы приобрести знания и заниматься чистой работой, а не физическим трудом. (Двадцатилетним парнем автор этой статьи зарабатывал в литейном цехе в 1963—1965 гг. от 180 до 320 рублей в месяц. Советский академик имел право на 500 рублей.)

Глядя сегодня на разгул удалых кооператоров (а первые кооперативы возникли, к сожалению, не в сфере производства, но в сфере спекуляции и обслуживания), не создающих новые ценности, но успешно перепродающих втридорога плоды его же рабочих трудов, Иван Иванов (Иванченко, Ованесяны, Иванидзе, Иванидовы и прочие мужики республик) зол и грустен (злы и грустны). Ранее, до 1985 г., шустрить и устраиваться считалось нечестным, НЕМОРАЛЬНЫМ способом существования. Ворующим работникам торговли, да, зачастую завидовали, одновременно презирая их и гордясь своей моральностью. Сегодня оказалось, что вчера презираемые качества эти — шустрить и устраиваться — есть поощряемые доблести нового общества. (Новые лидеры поощряют в гражданах именно эти качества. В печати раздаются голоса в пользу выпуска из тюрем преступников, осужденных до 1985 г. за "экономические преступления".) Растерянный Иван Иванов и все советские Иваны испытывают психологические трудности в удостоверении (идентификации) личностей ДОБРА и ЗЛА. Кто есть кто? Что есть морально, какое поведение, а что аморально? Ранее Ивановым было известно твердо, где Добро, где Зло. Сегодня — неизвестно. Президентским же декретом народную мораль не изменить.

Вдобавок советская мораль по происхождению вовсе и не советская, вовсе и не так уж навязанная. В основе советской морали лежит не по приказу Ленина и Сталина вдруг взятая и насильственно насажденная мораль октября 1917 г., но мораль низших классов общества, даже и не рабочая, но крестьянская, ставшая после грандиозной вспашки Российской империи плугом революции (и ликвидации высших классов) всеобщей усредненной моралью. Советская мораль есть адаптированная для всего общества старая крестьянская мораль: привычка к жизни "миром", совместный антагонизм крестьян к помещику, к барам вообще, к ростовщику — ее основные элементы. (Автор считает нужным заявить, что он не идеализирует советскую народную всеобщую мораль. Как и во всякую массовую мораль, в нее входят составными элементами и ханжество, и бесцеремонное подавление индивидуальностей. Но игнорировать существование этого кодекса поведения Иванов Ивановых значит допускать тягчайшую ошибку в любых политико-социальных вычислениях.)

Возбужденные толпы, состоящие из Ивановых всех национальностей, сегодня растеряны так же, как и психика отдельного Ивана Иванова. Чего придерживаться, во что верить, как себя вести? Как себя вести в стране, где черное еще пять лет назад стало белым? Сотни психологических проблем атакуют психику Ивана Иванова. Определить себя по отношению к новым богатым — одна из них, и немаловажная. Честно богатым? "Нечестно богатым", — подсказывают из глубины десятков поколений крестьянские предки. (Один из корней антисемитизма именно это "нечестное", по мнению народной морали, происхождение еврейского богатства. (Нет нужды напоминать о том (надеюсь), что всеобщее еврейское богатство — сказка.) Христианская церковь, католическая особенно строго, запрещала христианам заниматься ростовщичеством. Еврейская религия, как известно, не запрещает занимать деньги под проценты. Посему это ненавидимая массами профессия многие сотни лет была еврейской привилегией).

Раздробленная на тысячи Советов депутатов (в одной Москве 34 Совета!) по десяткам республик, по сотням министерств, изошедшая в дебатах (часто это сырые эмоции вслух), власть катастрофически ослабла. Здесь не место выяснять причины ее слабости, нас интересует то, как слабость власти сказывается на ежедневной жизни Ивана Иванова и на его психике.

После наступления темноты улицы советских городов пусты. Они разительно похожи на улицы городов из мрачных фильмов о мрачном будущем. Очевиден действительный сильнейший рост преступлений (связанный именно с ослаблением власти), этот рост зафиксирован официальной советской статистикой, о преступности ежедневно сообщают Иванову советские газеты. Иван Иванов переживает, если его дети-подростки задерживаются вне дома после наступления темноты, куда больше, чем обыкновенно нервничал советский отец. Страх вызывает в нем неврастению, ложится еще большим грузом на его психику. Сам он также не уверен в своей личной безопасности. Слухи об убийствах и действительные происшествия, о которых его информируют газеты (последнее — ужасающее убийство протоиерея А. Меня топором), столкновения с преступностью его соседей и коллег по работе не способствуют поднятию настроения Иванова. Живет он, вороша память, высчитывая, бурча, злясь, вздрагивая и боясь. Ему, отцу семейства, унизительно чувствовать себя беспомощным. Любая группа малолетних хулиганов способна сегодня терроризировать, если захочет, его семью, и он ничего не сможет сделать. Иванову страшно появившихся в советской жизни спортивного вида молодчиков рэкетиров и стыдно своих страхов. Постоянно сравнивая "тогда" и "сейчас", он боится этого сейчас и не хочет в то же самое время признать, что тогда было тише, спокойнее, лучше, счастливее, наконец. Вспоминая свои пятилетней давности недовольства бюрократией, застоем, коррупцией, привилегиями партийной аристократии, то, как он ругался вслед черным "Волгам", он вынужден признать, что в сравнении с мрачным "сегодня" за окнами прегрешения застойных бюрократов были детскими шалостями. Проехав с работы домой по грязному, в колдобинах мрачному городу, включив телевизор и поглядев двадцатиминутный показ какого-нибудь Каннского кинофестиваля или черт знает чего другого хорошего там, на Западе, Иванов чуть ободряется. "Вот у них ведь там хорошо, и мы переживем трудности переходного периода, и у нас, наверное, будет хорошо".

Приходит грустная, с пустыми сумками жена Иванова. После работы забежала в магазин. Проблема питания никогда не была легка в СССР. Мария Иванова стояла в очередях до 1985 г., и это было ненормальным нормальным явлением. Но перестройщики стали выдавать Ивановым сахар по карточкам, а с недавних пор появились очереди за хлебом, в последний раз подобный позор случился со страной треть века тому назад. Эта ситуация живо напоминает Иванову фильмы о чудовищной разрухе гражданской войны. Сам Иванов за всю его сорока- или пятидесятилетнюю жизнь в'разрухе не жил. СССР никогда не бежала впереди всех в мирововм забеге за процветанием, но пятьдесят—шестьдесят стран бежали сзади. В разруху повергали обыкновенно страну революции и войны. "Но ведь в 1985 г. не произошла война", — говорит себе Иванов. Мария и Иван Ивановы сквозь зубы клянут власть, но им стыдно выглядеть в собственных глазах людьми непередовыми и непрогрессивными. Логично, что они набрасываются на прессу, ищут у умных и опытных людей ответа на свои тревоги. Что будет? Что делать? Будет ли лучше? Почему сегодня так плохо и страшно?

Пресса же устами звезд перестройки не стесняется обвинять в лености (и даже неполноценности!) их, миллионы Ивановых. Святослав Федоров в интервью брестской газете "Заря" (перепечатано в "24 Часа". 1990. № 32) называет советское общество "обществом полурабов" и утверждает: "Очень многие из нас совершенно не хотят работать. Таких людей у нас не менее 40—50 миллионов... мы не хотим по-настоящему работать..." Однако Федоров говорит, что "должен рисковать весь народ".

Писательница Татьяна Толстая (из рода царских и позднее сталинских бояр) в высшей степени недовольна Ивановыми. "Верят в крик, но не верят в ум. Вообще, две вещи не всегда пользовались почетом на Руси — ум и труд, что сказывается и в фольклоре, в пословицах, и в жизни. Всегда меня удивляла песня "Дубинушка", которая уже начинается с презрения, словно со скривленными губами поется: "Англичанин мудрец, чтоб работе помочь, изобрел за машиной машину, а наш русский мужик, коль работать невмочь, так затянет родную "Дубину". Слушаешь и думаешь, почему же ты, голубчик, сам не изобретаешь за машиной машину?" ("Совершенно секретно". 1990. № 4.)

И Федоров рекомендует Ивановым заняться изобретательством: "Сегодня вы изобретаете какой-нибудь самолет, завтра вы строите свой аэропорт, послезавтра вы летите и зарабатываете деньги для себя и людей, которые живут с вами одними стремлениями..."

"А не полетел бы ты, глазной хирург, на ... !" — ругается Иванов и отбрасывает газету. Натолкнувшись на подобное безграмотное (слова "Дубинушки" не народные, боярыня Толстая, это не он сам себя называет "наш русский мужик", но ваш брат-барин сочинил) презрение и враждебность, Ивановы остаются со своим смятением одни. Они все чаще ищут убежища в старом, до 1985 г. времени, когда было спокойно, когда была пусть и неэнергичная и не особо экономически показательная жизнь, но души народные не перекручивали в гигантской мясорубке перехода от социализма к... какой-то еще более передовой, но уже страшной ценой достающейся системе.

Еще более травмирована психика советских людей в окраинных республиках. Там льется кровь, стреляют, зверствуют. И кричит в телекамеру, рыдая, армянская бабка, вызволенная из Баку, призывая самого большого начальника Горбачева вмешаться в армяно-азербайджанскую распрю, не понимая высоких материй перестройки и демократии, бормочет что-то жалкое и вышедшее из моды о том, что "столько лет жили все в Баку, и русские, и армяне, и азербайджанцы, душа в душу, друзья и соседи". А в другую телекамеру рыдают азербайджанские родственники погибших во взорванном армянскими боевиками автобусе: "Да что же это такое, да останови же преступления, Горбачев! Ведь жили мы, друзья и соседи..." А Горбачев медлит, и советники его — прогрессисты и проза-падники не советуют ему вводить войска на территории, где идут погромы: "Запад скажет, что мы не демократы". И потому что ложно понята советскими неофитами идеология демократии, дети, женщины, старики уже принесены в жертву жестоким новым временам — Молоху Демократии. Хартия демократии, позаимствованная у Запада, глаголет, что право на самоопределение должно быть признано за всеми народами, если они этого самоопределения желают. (Сам Запад ханжески не следует своей же хартии. Баски и северные ирландцы, корсиканцы и аборигены Новой Каледонии, бельгийские фламандцы никогда не получат своей независимости.) На самом же деле Ованесяны, Иванидовы и Иванидзе не участвуют в национальных движениях. Они страдают от национальных движений. Участвует и хочет национальных государств всегда лишь активное крайнее меньшинство. Загублены бабкины дети всего лишь для того, чтобы Тер-Петросян стал президентом, сотни безответственных, но амбициозных музыковедов и писателей стали лидерами нации — министрами и депутатами, а десяток тысяч горячих голов (в нормальные времена они закончили бы свои дни в тюрьме) образовали бы вооруженные группы по типу бейрутских банд. В самом удачном случае они сольются в конце концов в национальные войска. Национальные войска, как показывает опыт — история деколонизировавшихся стран (Европы в 1918—1945 гг., Азии, в частности Индии и Пакистана, в 1947—1950 гг., Африки в 60-е годы), — рано или поздно всегда затевают войны с соседями. Рано или поздно. Национальным боссам, может быть, и кажется, что они несут своим народам какое-то небывалое освобождение. На деле они несут ему кровь и слезы. Сегодня прекрасное национальное будущее обещается ими, невозможно, однако, проверить, правдоподобны ли обещания. Но неприглядное настоящее зияет в окне Иванова. Если в эпоху перестройки граждан убивает не государство, но частные преступники и националисты (они первые приватизировали бизнес убийства), то почему Иванов обязан считать перестроечный режим лучше тоталитарного, предшествующего ему? Изуродованные трупы Оша, что, менее мертвы, чем были трупы Гулага?

Рабочий мужик Иванидов — Иванидзе — Ованесян смотрит на бабкино плачущее, в морщинах лицо и скрипит зубами, У него нет политических амбиций, он, может быть, и чувствует себя теплее в толпе людей, говорящих с ним на одном языке, но и только. На этом его национализм кончается. И он не может понять, зачем все это затеяно? Зачем все это происходит? И почему сегодня?! Почему не досталось подобное несчастное испытание другим поколениям? Ему обещают (опять, второй раз в этом веке) счастливое будущее и, не спрашивая его согласия, заставляют жить в кровавом настоящем.

По всем республикам мечутся группы мужиков с кровавыми руками, и по всем советским окраинам плачут слабые старухи, и скрипят зубами Ивановы: "На х... нам ваша перестройка, если нужно пройти через кровь и слезы!.."

И вот в этой-то ситуации, очень смахивающей на времена, когда малая орда кочевников только что прошлась по стране и в ужасе ожидается нашествие Великой Орды, столичные начальники, денно и нощно заседая, готовят Ивановым программу бессмертного подвига, по размаху могущую соперничать только со строительством коммунизма, — программу перехода страны к капитализму. Это миллионам-то людей с развороченными душами вы такой подвиг навязываете? "Должен рисковать весь народ"? Но когда душа народная больна, то у Ивановых руки опускаются. А вы их строить зовете. Да еще энергично строить. Иван Иванов не может участвовать в интеллектуальных играх советской буржуазии. Так же как Иванченко, Ованесян, Иванидов не могут участвовать в играх своих национальных буржуазии. Интересы и цели Ивановых и буржуазии (Святослава Федорова, академиков, писателей) различны. Ее интересы — социальное изобретательство, социальные амбиции, власть. Интересы Ивановых в том, чтобы жить прежде всего в социально стабильном обществе и уже затем — в обществе довольства и процветания.

Иван Иванов и все 300 миллионов Ивановых психически больны. Пять лет надежд, кризисов, все больше неудач и потерь его страны истощили душу Иванова, издергали ее, принесли ему растерянность, неуверенность, внушили пессимизм и ужас. Определенный маразм перестроечной мысли проявляется в том, что экономическая "рыночная" реформа сделалась для боссов перестройки идеей фикс, проблемой номер один и затмила чуму, свирепствующую в стране. Они одержимы экономикой, и обязательно рыночной. "Рынок! Рынок! Рынок!" — кричат газеты. В то время как даже деревенскому психиатру давно уже ясно, что в социально нестабильной стране с больной душой любая самая гениальная реформа провалится. Ибо Иван Иванов не в состоянии работать. Его надо вылечить вначале. Покоем, восстановлением порядка в стране. Стабилизацией страны. Поднять его мораль, а уж потом взваливать на него реформы. Хоть вся КПСС выйдет из КПСС и войдет во что-нибудь другое, без участия Ивановых, как вы их ни презирайте, вы останетесь опасными болтунами, и только, тт. Шаталины, Свят. Федоровы, Ельцины, Бочаровы и Аганбегяны... Во время чумы пирующие за столом, склоненные над писчебумажными яствами рецептов самого нового капитализма.

1990 г.

НАВЕРХ

СТУКАЧЕСТВО КАК ИДЕОЛОГИЯ

Я уже отмечал пристрастие "демократической" прессы к стукачам и предателям. Всероссийская слава стукача Александра Экштейна — пример этого пристрастия. Выступив с отрывками из "Дневника стукача" на страницах "Огонька", Экштейн успешно обошел страницы многих изданий ("Совершенно секретно" и пр.). Апофеоз же его состоялся на Центральном телевидении в ноябре прошлого года. Двадцатиминутное интервью в программе "Взгляд" сделало из Экштейна национального героя. Я совершенно серьезно считаю интервью с Экштейном лучшим интервью времен перестройки. Была бы моя воля, я дал бы Экштейну премию имени Достоевского, настолько именно в духе героев Достоевского упоенный собою негодяй и подлец разглагольствовал с экрана, объясняя зрителям, что "все вы — стукачи", и подвел, мерзавец, идеологическую базу под свою подлость. Виноватой оказалась, как и следовало ожидать, система. Что касается меня, то я умудрился прожить сорок семь лет, никого не заложив, и уверен, что добрые две сотни миллионов советских граждан никого не заложили. Не закладывать учили меня отец — советский офицер, работяги, с которыми я работал на заводах и стройках, хулиганы и урки рабочего поселка, где жила наша семья. Закладывать своих, согласно этике 50-х годов, считалось самой последней подлостью. И вдруг такой поворот в умах... Экштейн и ему подобные вошли в моду... Чем же Экштейн им нравится? А в том, что он им нравится, нет сомнения. Им нравится и притягивает их толстый боров предатель Аркадий Шевченко. Им нравится предатель Олег Гордиевский... Хорошо, если я не совсем вправе поставить слово "нравится", то "привлекает" будет вполне на своем месте. Предатели и стукачи интересуют, привлекают, интригуют "демократическую" прессу.

Антигерои-предатели существовали на Руси испокон веков, так же как существовали они у всех народов мира. Имя Эфиальта — грека, предавшего защитников Фермопил персам, сохраняется 25 веков. Но здесь пойдет речь о предателях особого рода — "идеологических". Они, предатели "плохих" режимов, находятся на особом, двусмысленном положении. Если с эфиальтами и мазепами все просто, то с "идеологическими" все сложно. Князь Курбский предал государя Ивана Грозного, сбежал в Литву. Переметнулся к врагам Российского государства. Однако, зная репутацию Ивана Грозного, мы, потомки, относимся к предательству Курбского снисходительно, делая его кем-то вроде современного диссидента, Василия Аксенова или Георгия Владимова. Письма Курбского сравнимы с выступлениями диссидентов на радио "Свобода". "Бичуя" несправедливости абсолютизма времен Екатерины, был своего рода "позитивным" стукачом Радищев. Можно составить временную цепь из антигероев, получится что-то вроде: Курбский — Радищев — Чаадаев — Герцен — Кравченко — Солженицын... Из этой цепи становится ясным, что существует, очевидно, определенная российская традиция изобличения "стукачества" на плохие режимы. Можно восхищаться Курбским или Чаадаевым, а можно и не очень. К находящемуся под домашним арестом Чаадаеву приезжали на поклон с почтением (свидетельствуют современники) генералы и светские женщины. Уже тогда, как видим, двусмысленная фигура обличителя-интеллектуала притягивала к себе русское общество... А что, если советская демократическая интеллигенция, следуя этой традиции, самовольно продолжила ее Александром Экштейном и Аркадием Шевченко? Что, если советские демократы заблудились в своей собственной ментальности и каким-то образом отождествляют себя с фигурой стукача и предателя? Если это так, дела наши (российского общества) очень плохи. Чего не натворит (и уже натворила) дезориентированная до такой степени интеллигенция!

Тут я вынужден покуситься на последнее якобы несомненное звено в цепи традиции героических антигероев. На кумира посягать необыкновенно опасно, потому я попытаюсь уйти от ответственности. Я приведу высказывания о Солженицыне чужих людей, иностранцев. Предварительно, однако, я вынужден сделать следующее заявление. Я не сомневаюсь в том, что Александр Исаевич Солженицын — крупный писатель, и уверен в том, что он еще более крупномасштабная личность, и за все это он заслуживает премии имени изобретателя динамита. Не занимать ему и храбрости. Однако я вовсе не уверен в оценке роли этого человека в Истории. По моему мнению, он, помимо своей воли, сыграл (во всяком случае, вне СССР) негативную роль. Но прислушаемся к чужим голосам. В книге Боба Вудварда (вы помните: журналисты Вудвард и Бернстайн раскопали дело "Уотэргейта"...) "ВУАЛЬ — секретные войны ЦРУ" на с. 40—41 я наткнулся на следующий эпизод.

В конце ноября 1980 г. (Рейган уже выбран президентом, но только в январе приступит к исполнению обязанностей) Рейгана посетил в Калифорнии французский полковник Александр де Марэнш. Убежденный и активный антикоммунист (в его кабинете висела карта, где красным были окрашены страны, находящиеся под коммунистическим влиянием), полковник в течение десяти лет был начальником французской контрразведки. Между ним и Рейганом состоялся разговор, отрывок из которого приводит Вудвард. Цитирую.

"Рейган: "Нет ли у вас совета для меня? Все дают мне советы".
"Я могу лишь рекомендовать вам встретиться с определенными личностями и избегать других", — сказал де Марэнш, который говорит на прекрасном английском.
Рейган: "Кого я должен увидеть?"
Полковник де Марэнш назвал Александра Солженицына, человека, который "понял природу советского зла", и Жонаса Савимби, шефа "Юнита" — движения сопротивления, которое воюет против коммунистического режима в Анголе... ЦРУ нелегально оказывало поддержку Савимби... "Для того чтобы понять, что есть ад, необходимо встретиться с людьми, которые его знают", — декларировал Александр де Марэнш".

Признаюсь, меня неприятно поразило, что наш Солженицын так высоко оценивается шефом французской контрразведки. И не просто шефом, но человеком широко известным во Франции своими ультраправыми взглядами.

В книге ставшего известным благодаря Норману Мейлеру американского заключенного Джека Хенри Абботта "В брюхе зверя" (письма из тюрьмы к Норману Мейлеру) на с. 157 есть очень неприятные для Александра Исаевича строки. Я приведу здесь лишь часть менее обидную, но приведу, так как считаю, что любое, и тем более такое крайнее мнение заслуживает, чтобы его знали советские читатели, пытающиеся ориентироваться в современном мире. Абботт пишет:

"...я прочел три книги Александра Солженицына: "Август 1914", "В круге Первом" и "Архипелаг Гулаг". Я также прочел несколько его статей.
Он предатель не коммунизма (для этого прежде всего надо быть коммунистом), но своего народа, своих соотечественников (заметь: Америка есть седьмое небо для самых зловещих из предателей!).
Я был счастлив прочесть "В круге Первом", потому что за всем его говном я узнал многое о том, как снисходителен был Советский Союз к своим заключенным. Я просидел в тюрьме' в два раза дольше, чем он, и я не предатель, который пытается отдать свою страну другой стране. Он отсидел десять лет в тюрьме за преступление, которое было бы почти точно наказуемо смертной казнью сегодня в США. И если не смертной казнью, он бы сейчас только начинал его срок пожизненного заключения в Левенворс (тюрьма строгого режима. — Э. Л.). В любом случае, он бы никогда в жизни не освободился. Я отсидел больше времени, чем он, только лишь в "дыре" (штрафной изолятор в американских тюрьмах)."

Талантливый и преступный Джек Абботт слишком резок в своей оценке. Все же мы не вправе называть предателями людей, выступающих против "плохих" режимов с пером в руках. Чаадаев или Герцен и уж тем более страдалец Радищев — не предатели. И если я иронически назвал их "стукачами", то поставил слово в кавычки. (Во время Великой Отечественной войны партизаны, не очень разбираясь, вешали переводчиков на площадях вместе с полицаями.) И все же Абботт правильно понял самое распространенное понимание "Архипелага Гулаг" западными толпами. А именно: "совьете" — народ архипелага. Страшное уравнение. Публикация томов "Архипелага'" на Западе была мощнейшим ударом по репутации коммунизма как идеологии, но также и ударом по СССР, по советскому народу. Я вынужден подтвердить Абботта. Я жил в тот период в США. Лишь немногие интеллектуалы способны были строго разграничивать коммунистическую идеологию и советский народ. Обнародование на Западе существования Гулага послужило доводом не только против коммунистической системы, но против СОВЬЕТС, как нас называют в Соединенных Штатах, вовсе не отличая коммунистов от беспартийных и русских от других народностей. Ужасные "совьете", способные создать Гулаг, заслуживали бы горячей войны, не будь у них ядерного оружия. Закономерно, что очередной припадок "холодной войны" совпал с публикацией солжени-цынского "Архипелага". Александр Исаевич, публикуя книгу, должен был предвидеть и такую интерпретацию.

Если демократическая интеллигенция действительно считает, что СИСТЕМА виновна в появлении подлеца Экштейна, что Аркадий Шевченко и Олег Гордиевский могут быть оправданы потому, что они предали "плохую" систему, демократическая интеллигенция забралась на минное поле и тащит на него часть советского общества, следующую за ней. А они-таки, кажется, так считают. Меня поразил тот факт, что в предисловии к отрывкам из мемуаров Аркадия Шевченко "Совершенно секретно" (1991. № 1) называет его... "бывший высокопоставленный советский дипломат - невозвращенец...". Я не могу отделаться от мысли, что "демократическая" печать пытается внушить читателям, что предавший Родину в 1948 г. предал всего лишь "сталинизм", а предавший ее в 1978 г. предал "застой", и только. Э, милые, так дело не пойдет, Родина всегда одна. Шевченко был важный чин министерства иностранных дел в ранге посла. Он знал секреты, за выдачу которых иностранному государству в любой стране полагается, как минимум, пожизненное заключение. Называть Шевченко невозвращенцем — значит оправдывать его предательство. Вот если бы Шевченко вдруг покинул здание ООН для жизни отшельника в австралийской пустыне — тогда он был бы невозвращенец. Но этот жирный окорок без стеснения пишет о том, как он выпросил у ЦРУ даже... девочек.

Если Шевченко для демократов еще полусвой, то уж коллеги, работающие на радио ЦРУ "Либерти", совсем свои. "Верните наших домой!" — развязно требует Юрий Щекочи-хин в "Литературной газете" (1991. № 14). Для корреспондента "Московских новостей" Александра Кабакова сотрудники "Либерти" очень симпатичные люди. Цитирую эпитеты, какими Кабаков наградил их: "милейший", "отличный спорщик", "тихий, мягкий". Правда, один из сотрудников "жестоко ироничный", но только один. "МН" с большим пониманием относится и к Щаранскому (1990. № 40), и к "невозвращенцам" — безумной семье Ващенко, в свое время проведшей пять лет в подвале американского посольства в Москве (1991. № 5). С чего бы это? Егор Яковлев — автор премированных киносценариев и книг о Владимире Ильиче Ленине, "невозвратившийся" уже два раза: к Ленину в 1985 г. и к Горбачеву в 1989 г. (сейчас в стане Ельцина), симпатизирует родственным душам?

Если явных предателей Родины еще только дотягивают в свои, то предательство прошлого страны уже давно узаконено и является обязанностью каждого номенклатурного демократа, как ранее было обязательным для него членство в компартии. Трудно найти номер "демократического" издания (да и умеренные и даже "консервативные" печатные органы грешат этим), в котором не содержалось бы материалов, стучащих на прошлое, разоблачающих историю. Даже находящиеся, казалось бы, за пределами политики трагические, но нормальные в контексте жизни события — смерть Горького, самоубийство Есенина — подвергаются выворачиванию наизнанку, обнюхиванию, сомнению, стучанию на... Иррациональная страсть к событиям 60—65-летней давности похожа на симптомы редкой болезни "некрофилии" и поражает своей бессмысленностью. Даже если допустить, что Горького и Есенина убили, даже если найдутся доказательства, что их убили по приказу Сталина, то что это меняет? На Сталина уже достаточно материалов было собрано еще в 1956 г. Остановитесь! Довольно! Но каждый хочет пнуть ногой мертвого тирана и плюнуть в него, дабы засвидетельствовать свою благонадежность сегодня. Есть отвратительные кадры кинохроники, когда толпа пинает ногами в голову, тушит сигареты и мочится на труп Муссолини. Отвращение вовсе не становится меньше оттого, что вы отдаете себе отчет, что это труп "дуче".

Коллективным стучанием на прошлое, стараниями тысяч журналистов, мемуаристов, историков, "невозвращенцев" удалось изменить даже представление о климате прошлого. После чтения "стукаческой" советской прессы у иностранца, я полагаю, должно возникнуть впечатление, что на протяжении семидесяти лет Советской власти в стране было темно, шел снег, дул пронизывающий холодный ветер и по улицам советских городов разъезжали исключительно "воронки" с заключенными.

Мерзавец Экштейн прав в одном. Вожди стукачества, сделавшие его фактически новой идеологией вместо коммунистической, сумели заразить болезнью стукачества миллионы людей. В стране бушует эпидемия стукачества. Седовласый писатель, выступающий в Париже на встрече с читателями, стремясь быть правовернее папы римского, поливает последними словами свой Союз писателей, в котором он верноподданно состоял пятьдесят лет, и лишь год назад вышел из него, дабы вступить в "Апрель", где членами (вот абсурд-то!) сплошь бывшие члены ССП! Беззаботно стучит на свой народ (сам часть его) советский турист, объясняющий приславшей ему вызов французской семье: "...в Союзе ничего нет и не будет никогда, потому что наш народ не умеет работать... коммунистический режим развалил страну..."

Стучащий чувствует себя героем? Маленьким героем-доносчиком, ничем не рискующим бессильным подражателем тем немногим, кто имел мужество (или безрассудство) выступать против Зла до 1953 г. ... Судьба устроила так, что мне пришлось присутствовать при (куда более лимитированной) местной эпидемии стукачества среди советских эмигрантов в Америке в 1975—1980 гг. Почувствовав себя в безопасности, как смело бросились бывшие советские граждане стучать на СССР! Очевидно необходимое условие для возникновения эпидемии — отсутствие риска. Уже шесть лет бушует эпидемия стукачества в полную силу в огромной стране. Опасно долго бушует. Нормально, что время от времени в жизни народов случаются периоды переоценки ценностей. Однако для трех сотен миллионов людей находиться в состоянии негативного отрицания целых шесть лет и не прийти к позитивному мышлению есть признак того, что болезнь перешла в хроническую. Оставаясь в стадии стукачества столь долгое время, советское общество паразитирует на прошлом: отрицая его, утверждается за его счет. Отрицательное мышление, превратившееся в идеологию стукачество может лишь разрушать. Создать оно ничего не в силах. Выгляните в окно! Настучав на свою историю, объявив ее преступной, вооружили мощными аргументами сталинизма и застоя националистов всех мастей и теперь удивляются, что распадается страна. Вдохновившись антитоталитаризмом, доборолись против центральной власти до такой степени, что раздробили ее на тысячи властей. Результат — политической власти не существует. Остатки порядка поддерживаются по привычке органами порядка. А если распадутся и милиция и армия?

Оказывается, их это не страшит. В том же номере "Литературной газеты'*, где Щекочихин призывает вернуть стукачей с "Либерти" в Москву, Борис Стругацкий поделился с корреспондентом газеты таким вот, мягко говоря, безумным откровением: "Я оптимист. Еще каких-нибудь пять лет назад я был совершенно уверен, что сложившуюся у нас в стране государственную систему власти - расшатать невозможно... А теперь вижу: есть такие силы. Не могу назвать их, не вижу их, но зато вижу результат их действий. Вижу, как машина начинает сбоить, как она дребезжит, разбалтывается, норовит заклинить... Это вселяет надежду". С вашим носом ("Литературная газета" поместила фото самосожженца) и вашими очками, уважаемый Борис Натанович, в момент, когда машина заклинит, Александр Экштейн настучит на вас, а его дружки вас линчуют на московской улице. Молите Бога, чтобы она тянула! Ненавистная вам, оберегающая вас "машина". Метод стукачества распространился и на культуру. Стукачи-писатели пишут книги наоборот — карикатуры на свои же прежние книги. Стукачи-художники, отталкиваясь от соцреализма, создают карикатуры (первопроходец в этой области художник Целков — любимец Евтушенко). В сущности, все современное советское искусство (за редкими исключениями) есть карикатура на советское общество до 1985 г. Самостоятельного искусства стукачество создать не в силах.

Размеры статьи не позволяют мне проанализировать стукачество как культурный метод так подробно, как мне хотелось бы, но я позволю себе остановиться на жанре популярной песни. Уже герой песен Высоцкого и Галича (не всех, но многих) есть, по сути дела, карикатура на героя. Стучащий на самого себя, он не верит в свою трагичность, но, напротив, уверен в своей карикатурности, грубости, хамстве. Вечный провинциал с окраины мира (Европа ему метрополия), он так себя всегда и признает провинциалом и спешит окарикатурить (заложить) свой народ, свою страну и тем самым подчеркнуть различие между ними и собой. Отделиться. Он предает, чтобы не принадлежать. Чтобы сказать: "Я понимаю, что они бедные, и грубые, и провинциальные, и потому, что я это понимаю, я не такой, как они". Ибо советский стукач страдает комплексом неполноценности.

Современные поп-авторы и исполнители так и не вырвались за пределы карикатурности и сатиричности, навязанных им сильным талантом Высоцкого, каковой, увы, отдал дань стукачеству. (В лучших своих песнях Высоцкий, однако, поднялся выше стукачества.) Поп-тексты держатся исключительно на стукачестве на "старый режим". Издевка, насмешка над своими, нашими, над верованиями отцов — их метод. (Декларируемое часто советскими поп-идолами якобы равнодушие к политике не соответствует действительности.) "Наслаждайся трезвым бригадиром", — издевательски скандирует певец группы "Центр" Вася Шумов. Чем бы вы были, дорогие ребятки, без всех этих бригадиров, сталинистов? Вас не существовало бы, так как вы существуете лишь в отрицании ТЕХ — героических и сильных. Мощный мужественный рок-н-ролл не может быть создан на основе идеологии стукачества. До сих пор с Востока слышны только бессильные визги.

Стукачество неразрывно связано с завистью. Недаром такое центральное место в мировоззрении "демократов" занимает предмет зависти — Запад. Воспаленная мечта ИХ — ИХ ЗАПАД — мало похож на реальные страны Запада. Запад вызывает у советского стукача комплекс неполноценности. Именно комплекс неполноценности вызывает к жизни вот уже шесть лет тысячи реформ — одна другой непригоднее, одна другой фантастичнее.

С отрицательной идеологией стукачества страна обречена на агонию и смерть. Одним отрицанием плюс сухая формула рынка не объединить массы. Призыв к совместной спекуляции и обогащению, разумеется, может вдохновить несколько миллионов, но не три сотни миллионов людей. Стране срочно нужна ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ ПОЗИТИВНАЯ ИДЕОЛОГИЯ. Обращение к интернациональным традициям российской цивилизации, к народным корням, к благородному коллективизму, к равенству неизбежно.

Советская Россия. 1991. 3 августа.

НАВЕРХ

ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ С МОЕЙ СТРАНОЙ?

Интервью с самим собой № 2

Многие советские газеты опубликовали в последние месяцы отклики читателей (письма и статьи) на твои статьи в "Известиях" и в "Собеседнике". Частый лейтмотив этих откликов — попытка дисквалифицировать тебя, твои мысли и идеи только на том основании, что ты живешь за рубежом, в Париже. Не стоит, мол, нам прислушиваться к голосу из-за рубежа. Например, антилимоновская статья в "Советской культуре" так и озаглавлена: "Может быть, обойдемся?" Что ты об этом думаешь?

В моем праве учить и давать советы я не сомневаюсь. Право высказывать свое мнение по вопросам советской внутренней и внешней политики у меня естественное. Его дает мне принадлежность к украинской нации по отцу и к русской по матери. Это право я имею потому, что бесчисленные поколения моих крестьянских предков кормили Россию хлебом и умирали с оружием в руках, защищая ее в снежных полях. В Великой Отечественной войне погибли вес мои родственники мужского пола, кроме отца. Несомненное право высказываться о том, что происходит на земле, где я родился (и жил до тридцати лет), я имею и как писатель, пишущий на русском языке. И как единственный сын престарелых родителей-пенсионеров, живущих в СССР и разделяющих вместе со всем народом тяготы перехода от недостроенного социализма к невразумительному и, по-видимому, страшному будущему. Поэтому я вправе спрашивать радикалов перестройки: "Что вы сделали с моей страной?"

Дисквалификация же по принципу географическому ничуть не более благородна, чем, скажем, дисквалификация по принципу расовому. Цель дисквалификации — избавиться от сильных противников. "Лимонов из Парижа" — звучит одновременно завистливо и презрительно. Можно подумать, что речь идет о купце или принце крови, — привилегированный и избалованный, живет он в Париже из прихоти. Между тем я родился в семье солдата сверхсрочной службы, в рабочем поселке. Двадцать лет я работал и в СССР, и в США простым рабочим. Писателем мне удалось стать только в возрасте 37 лет. У ребят из цеха точного литья харьковского завода "Серп и молот", где я работал обрубщиком и шихтовщиком в 1963—1964 гг., было столько же шансов оказаться в Нью-Йорке и Париже, как и у меня. То есть никаких. Всем, что я имею, я обязан себе. Своему таланту... Кстати сказать, перестроившаяся Родина так и не удосужилась вернуть мне отнятое у меня в 1974 г. гражданство. Так что прежде чем упрекать меня в том, что я даю советы "из Парижа" (для детского сознания моих советских критиков Париж представляется бесспорным раем земным, между тем это жестокий и дорогой город), справедливо было бы предоставить мне возможность жить в Москве.

Какова твоя личная позиция, где ты помещаешь себя в советской политике? В каком месте шкалы? Слева? Справа? В центре?

Я не левый, я не правый и не в центре. Я естественным образом люблю мой народ, которого я верный, пусть и блудный, сын. Я защищаю мой советский (заметь, не русский, но советский) народ, людей этого народа, многие из них совсем простые люди, мало чего добившиеся в жизни. Сам я долгие годы был неудачником и в СССР, и в Соединенных Штатах и книгу "Дневник Неудачника" написал. В ней я пытался интерпретировать чувства и желания каждодневного пролетария, человека, вынужденного выполнять скучную и монотонную работу. Прототипом книги послужил я сам и моя собственная судьба — разнорабочего в Нью-Йорке. Я и остался в известном смысле неудачником, сохранил психологию такового, так как пришел в литературу довольно поздно, моя первая книга была опубликована во Франции, когда мне было уже 37 лет. Я пытаюсь защитить мой советский народ от обманов, от ложной информации, от новых красивых иллюзий, которыми его кормят энергичные супермены— новые лидеры, вооруженные подозрительно энергичными лозунгами... Честные и трудолюбивые, советские люди не понимают технических деталей высоких проектов экономики и политики. Как всегда, они лишь хотят верить в лучшее будущее, несмотря на то что их много раз и самым жестоким образом обманывали. В 1979 г. страна послала свою молодежь на войну. Они отправились воевать, доверяя своей стране. Сегодня советским людям говорят, что, для того чтобы завтра жить лучше в рыночной экономике, сегодня они ДОЛЖНЫ жить очень плохо. Скрипя зубами, они сомневаются (ради построения коммунизма их также заставляли пожертвовать сегодняшним благополучием), но стараются верить и терпят. Пользуясь их долготерпением и доверчивостью, их вовлекают во все новые эксперименты.

Сегодня новые демократические политиканы, уже куда более зубастые и профессиональные, чем старые лидеры, оскорбляют советских людей, называя их ЛЕНТЯЯМИ (миллионер Святослав Федоров: "В стране... 40—50 миллионов лентяев"), народом алкоголиков, пинают мой народ и оскорбляют его историю. Я пытаюсь сказать советскому народу в моих статьях, что он не хуже других народов, что нам нечего стесняться нашей истории. Что мы должны гордиться ею. Я говорю советскому народу, что он честный, трудолюбивый, и сильный, и талантливый народ. Я пытаюсь поднять его мораль в момент, когда его совсем затюкали...

Мне оказывают сопротивление. Например, "Литературная газета" в лице ее редактора Федора Бурлацкого отказалась печатать мои статьи. Бурлацкий передал мне, что "не хочет ставить газету под удар". На самом деле он не хочет ставить под удар своих сообщников и союзников — партию советской буржуазии — Межрегиональную депутатскую группу и людей вокруг нее. Однако в 1980 г. "Литературная газета" практически с той же, что и сегодня, редколлегией не постеснялась напечатать оскорбительную для меня статью "Человек на дне", а в номере 51 за 1990 г. напечатано враждебное письмо профессора Эткинда против меня.

Каким образом писатель Лимонов вдруг превратился в журналиста и публициста Лимонова?

Я всегда хотел стать журналистом. Ясно, что в СССР 60-х и в начале 70-х годов мне, сыну простых родителей, провинциалу, нечего было и мечтать о журналистике. Эта профессия была облюбована детьми партийной аристократии и отпрысками советской буржуазии. К тому же я не хотел становиться советским журналистом, я хотел быть ЖУРНАЛИСТОМ. Первой моей литературной активностью за границей была, кстати говоря, журналистская деятельность. Уже в Вене, едва сойдя с самолета, я написал серию статей о московской контркультуре. Оказавшись летом 1975 г. в Нью-Йорке на должности корректора в эмигрантской газете "Новое Русское Слово", я воспользовался возможностью и стал предлагать главному редактору свои статьи. Многие были отвергнуты, но кое-какие прошли. В октябре 1975 г. "НРС" опубликовало мою статью "Разочарование" — о положении бывших советских граждан в Соединенных Штатах. Это была первая "антизападная" статья, написанная советским эмигрантом, и мне пришлось дорого за нее заплатить. Приложение к "Известиям" — "Неделя" напечатала пересказ моей статьи, к редактору "НРС" явились типы из ФБР, и Андрей Седых объявил мне, что "ваша помощь газете больше не нужна". Излишне объяснять, что я оказался без средств к существованию. Осенью же 1975 г. я пытался поместить мои статьи в нью-йоркские газеты: "Нью-Йорк тайме", "Нью-Йорк пост", "Дейли ньюс", "Вилледж Войс". Порой я работал в соавторстве с другим "диссидентом среди диссидентов" Валентином Пруссаковым. Нас отовсюду гнали. Между тем мысли и идеи, высказываемые нами, были далеко не глупыми. Мы отстаивали взгляд на СССР, как на дряхлое, застойное государство, в Соединенных же Штатах тогда и общественное мнение, и пресса сохраняли устарелый имидж СССР как тоталитарно-кровавого сталинского государства. О "кровавом советском режиме" разглагольствовали и диссиденты. В ноябре 1975 г. нам с большим трудом удалось убедить корреспондента "Лондон тайме" в Нью-Йорке Питера Стаффорда напечатать в "Лондон тайме" пересказ "Открытого письма А. Сахарову", подписанного Пруссаковым, Бахчаня-ном и мной. Речь шла о брошюре Сахарова "О стране и мире", за которую он тогда получил Нобелевскую премию мира. Отнесшись к взглядам Сахарова с уважением, мы, однако, указывали на его опасную идеализацию Запада, написали, что мы не узнаем наш Запад в сахаровской интерпретации, указали также на опасный альтруизм Сахарова. (Я горжусь тем, что первым, пятнадцать лет назад, указал на опасность экстремистского альтруизма Сахарова. Считаю, что именно альтруизм и идеализм сахаровского типа привели сегодня СССР на грань катастрофы.) Наша неравная борьба с западной прессой закончилась 26 мая 1976 г. демонстрацией и пикетированием здания "Нью-Йорк тайме" в знак протеста против игнорирования нашей информации, интересно, что ни один советский журналист не явился на демонстрацию, хотя всем им, аккредитованным в Нью-Йорке, мы послали приглашения. Зато на демонстрации присутствовал агент ФБР. Подошел к нам и показал свой "бэдж" (бляху). Чтобы боялись.

После демонстрации я понял, что стену лбом не прошибешь. Думаю, что в значительной степени из-за невозможности выразить мои идеи, мысли и чувства в прессе я и написал свой первый роман. В нем, помимо "лирической" личной ноты, звучит протест и негодование американской социальной системой, оказавшейся такой же агрессивной к "инакомыслящим", как и советская. На долгие годы я ушел в писательство и, только заработав литературное имя в середине 80-х, стал писать для французских газет и журналов. Теперь я пишу уже на трех языках. (Для немцев и голландцев я пишу по-английски.) Так что я старый волк журналистики. Мне посчастливилось встретить на моем жизненном пути таких известных "аутсайдеров" западной журналистики, как Александр Кобёрн (работал в нью-йоркской "Вилледж Войс") и позднее Патрик Кэмпбелл из английского "Нью стейтсмен". (Это Кэмпбелл был источником скандала с английским сателлитом-шпионом.) Так что у меня позади хорошая школа. В настоящее время я член редакционного совета оппозиционного сатирического французского еженедельника "Идиот Интернасьональ". Предпочтение я отдаю журналистике политической. Интересно распознавать фальшивых людей и фальшивые проблемы.

Какие фальшивые проблемы ты видишь у нас, в нашей социально-политической жизни?

Пожалуйста, вот приходит на ум сразу — сведение счетов с Историей. Пять лет нездорово тратит свои силы общество на борьбу с призраками прошлого. Сведение счетов с Историей — занятие неблагородное, как всякое сведение счетов с отсутствующим, мертвым врагом, которому к тому же вы позволили умереть своей смертью. И сталинизм, и застой умерли сами от дряхлости еще до 1985 г., поэтому трусостью можно квалифицировать все возбужденные "разговоры на лестнице" (французское выражение) — обличения, бичевания, осуждения мертвых врагов. В прессе, на радио и телевидении, на заседаниях и уличных митингах. Обличать в тысячный раз Сталина или Троцкого, славословить кого там... Бухарина или даже Деникина, ловко оперируя "если бы" да "кабы", есть современный вид конформизма. Пора всем это понять. Благороднее, тяжелее обратиться лицом к энергичным и сильным сегодняшним противникам: к разрухе, к нехватке продовольствия, к преступному миру, к бессмысленным страшным национальным бунтам. Достаточно утешать себя тем, что при Сталине "страдали", и указывать ленивым перстом на его "преступления". Сталина уже нет в живых целых 39 лет. Критика прошлого более не нужна сегодня, ее было столько, что достаточно. Сегодня радио- и телеминуты, и часы, и квадратные сантиметры площади в газетах, потраченные на критицизм прошлого, отнимают живое место у тяжелых насущных проблем.

А каково твое мнение о "сведении счетов" с КПСС?

Только отойдя на значительное временное расстояние, можно будет определить ее роль в Истории. КПСС сегодня защищать рискованно. Однако, не имея с ней никаких связей (меня даже в комсомол в свое время не взяли), я могу попытаться взглянуть на проблему спокойно. В сегодняшние горячие времена обывательское мнение утверждает, что эта группа населения (КПСС) виновна во всем. На мой взгляд, члены КПСС, около 18—20 миллионов мужчин и женщин страны (и все нынешние лидеры перестройки среди них), не могут быть безболезненно отделены от тела страны, от народа. Они не были чужеземной группой захватчиков (и сегодняшние члены КПСС, и те, первых годов Советской власти), они связаны с советским народом родственными, производственными, дружескими узами. Они — неотъемлемая часть народа, его братья, отцы, деды, сестры. Подозревать их в злоумышлении против страны — бездарная попытка свалить ответственность со всего народного коллектива на группу, сделать их козлами отпущения за молчание и соучастие ВСЕХ. Вершину пирамиды КПСС (но и всего советского народа) составляла коммунистическая аристократия. Если уж распределять вину, то вина партаристократии много больше, чем вина рядовых миллионов членов.

В чем действительно виновата КПСС? В том, что начиная со своего основания и вплоть до смерти Сталина и даже позднее КПСС ошибалась вместе со всем человечеством, веря в утопическое коммунистическое общество и в то, что его должно установить насильственно. Сегодня легко утверждать, что наши деды были неправы, но чтобы убедиться в этом, понадобилось две трети века. Самая последняя по времени "вина" КПСС периода застоя в ее неэффективности как руководящей группы страны. Измениться ей мешали догмы, унаследованные от героического ее прошлого. Вина КПСС в том, что она позволила себе устареть. Озлобившись сегодня (и осмелев по разрешению Генерального секретаря КПСС, вот парадокс!), обыватель склонен мстить КПСС за ВСЕ. Это ВСЕ сам обыватель не в силах сформулировать. За удержание очень большой власти очень долгое время? За коррупцию ее лидеров? Но "коррумпирование" (так у вас говорят?) не есть специфический порок лидеров КПСС.

Коррупция не связана с идеологией. Обвинения в коррупции предъявляются во всем мире ежедневно властям всех политических направлений и ориентации. КПСС виновна в "преступлениях" Сталина? Но КПСС пострадала от его "преступлений" больше, чем непартийный народ...

Куда легче начать с конца и ответить на вопрос, в чем КПСС не виновата. Имею смелость заявить, что в несчастьях, и трагедиях, и крови последних пяти -лет она не виновата. Если она и участвовала составным элементом в социальных волнениях 1985—1990 гг., то вину следует возложить на другие, уже "демократические", но экстремистские силы, бездумно столкнувшие советское общество в нигилизм. Как бы там ни было, самое умное сегодня — забыть о вине КПСС и срочно спасать Советское государство, разрушением которого все советское общество, все социальные слои исступленно занимались последние пять лет. Не соображая, что делают. Думая, что убивают идеологию, убивали государственность. К сожалению, структура КПСС во многом служила и структурой государства. "Сведение счетов" вообще занятие разрушающее, нездоровое, оборачивающееся и против тех, кто нападает, мстит, и против тех, кто защищается. Теряют в конечном счете все.

Тебе не кажется, что ты играешь на руку компартии?

До компартии мне дела нет. Я с ней никак не связан. Единственным настоящим советским коммунистом, встреченным мною в жизни, был мой отец. Выслужившись из солдат до старшего лейтенанта, он был маленьким коммунистом, одним из миллионов, и если считать привилегией комнату в 20 квадратных метров в коммунальной квартире в рабочем поселке, то наша семья была привилегированной. Компартию пусть защищают другие. Однако не для того советский народ по инициативе честного Горбачева начал сваливать с плеч партийную аристократию, чтобы немедленно вскочила к нему на плечи компания университетских профессоров, писателей, журналистов-депутатов (в одной только редколлегии "Огонька" — пятеро народных депутатов СССР!), член-корреспондентов и академиков (пятеро в Государственном совете!). Нет, я не защищаю компартию, но предостерегаю мой народ от новой опасности, от опасности полного захвата власти буржуазией знания. Эти люди готовят моему народу небывалое после революции 1917 г. перераспределение богатств в стране. И намерены лишить "40—50 миллионов лентяев" даже того скудного прожиточного минимума, который поддерживал их существование при застое.

Завлекая мой народ блестящим призраком будущего капитализма, компания доцентов, журналистов, срочно вышедших из партии авантюристов, размахивает магической формулой рынка. Не желая сказать моему народу, что богатства и уровень жизни западных стран достигнуты ими не при помощи магической формулы рынка, не единожды, но ПОСТЕПЕННО — НАКОПЛЕНИЕМ, СОБИРАНИЕМ, НАСЛОЕНИЕМ БЛАГОСОСТОЯНИЯ. Что у нынешнего поколения советских людей благосостояния не будет — они народу об этом не говорят. Не хотят они заявить во всеуслышание (но проговариваются) и о том, что непременным условием рыночного процветания будет узаконенное отстранение от участия в процветании значительной части населения. Так обстоит дело на Западе, так это будет ив СССР. И даже будет много хуже. Ибо если процветание западных обществ достигнуто за счет нескольких факторов: 1. Эксплуатации стран "третьего мира" (Запад скупает у них сырье за бесценок). 2. Эксплуатации планеты с помощью современных технологий. 3. Несправедливой эксплуатации части своего собственного населения (содержание около 10% трудоспособных на режиме безработицы, недоплата старым, слабым, малоквалифицированным, молодежи). В СССР же, где отсутствуют технологии для эксплуатации планеты, а природные ресурсы — свои, единственным объектом эксплуатации окажутся эти самые, заклейменные Федоровым "40—50 миллионов лентяев". И советские бедные будут много беднее западных бедных. Советские же безработные будут нищими.

Моему народу за всю его историю не пришлось еще познакомиться с буржуазными политиканами и их нравами и методами. КПСС и партократия были авторитарными администраторами. Советского человека ждет множество обманов и разочарований, ибо завлечения, соблазны, обман есть операционные методы демократической системы. И эти методы немногим благороднее принуждения. Советский народ должен понять, что партократия — его вчерашний враг, новая буржуазия — враг сегодняшний.

Какой выход ты предлагаешь?

Советское государство умирает. Беззаконие и безвластие достигли катастрофических размеров. Уже в статье от 20 октября 1990 г. в "Комсомольской правде" (увы, варварски сокращенной редакцией) я говорил о необходимости отказаться от "борьбы за власть в падающем лифте". Наша Родина в смертельной опасности. Поверх классовых, национальных и политических различий следует обратиться ко всем, кому дороги наш уклад жизни, наша история, прах наших предков в нашей земле: прекратите безумное саморазрушение! Советский народ переживает период малодушия и неверия в себя. В эпоху мазохизма ввергла его неопытная и жадная до власти советская буржуазия, стремящаяся оттягать власть у уходящей с политической сцены коммунистической аристократии. Бездумно и бездарно взявшись разрушать все структуры советской жизни одновременно — историческую, политическую, социальную, экономическую и психологическую, — советская радикальная буржуазия привела нашу Родину к краю пропасти. Необходимо остановить страшную болезнь малодушия. Она грозит гибелью Советскому государству и неисчислимыми бедами советским людям. Все здоровые силы советского народа обязаны объединиться для спасения Народа, Родины и Государства. Политические партии, объединения и группировки должны временно прекратить всякую политическую борьбу. Опасно существующее в стране многовластие должно быть немедленно устранено. В частности, прежде всего должно быть устранено двоевластие в самой Москве. Самозваное правительство Российской Федерации, находящееся в состоянии фактического мятежа против правительства СССР, должно немедленно самораспуститься. В противном случае Президент СССР властью ему данной обязан арестовать самозваное правительство. В том случае, если Президент СССР окажется не способен устранить многовластие, здоровые силы советского общества обязаны образовать комитет общественного спасения. К. О. С. должен быть образован представителями общественности, пользующихся доверием и авторитетом различных территориальных, национальных и профессиональных групп СССР. В него должны войти в обязательном порядке высшие религиозные лидеры мусульманских республик, католические, протестантские и ортодоксальные священники, представители армии, представители профессиональных групп (в частности, тяжелых профессий — шахтеры, сталевары, железнодорожники), так же как ветераны войны, отцы и матери многодетных семейств, и, разумеется, крестьяне. То есть в Комитете должен быть впрямую представлен советский народ, а не боссы буржуазии, не замы, профессора и академики. Такой способ представительства называется прямой демократией.

Под лозунгом "Одна страна! Одна Родина! Один народ — советский!" комитет общественного спасения обязан прежде всего установить порядок в стране. Для этого он должен от имени народа обратиться к армии с просьбой выполнить ее священнейшую обязанность — защитить советский народ в эти смутные времена, защитить Советское государство от распада.

Все это звучит как подстрекательство к сильному режиму.

Именно так.

Советская Россия. 1991. 30 января

НАВЕРХ

DARTA. Стоматологические установки нового поколения

Hosted by uCoz